2025 Том 44. №4

В кантоведении принято возводить учение Канта о революции умонастроения к учению о новом рождении в пиетизме. Наиболее полно основные положения данного направления были изложены в программных работах его основателя Ф. Я. Шпенера. Но между этими учениями, несмотря на некоторые черты сходства, также есть и существенные различия. Для учения Канта характерны сведение пользы религии к ее воздействию на нравственную сферу и поиски возможности морального истолкования всех основных догматических положений христианства. В пиетизме нельзя усмотретяяь основания для подобного подхода к религии. Кроме того, исходя из учения пиетизма о новом рождении не удается объяснить трансформацию значения понятия Gesinnung (умонастроение), которую мы наблюдаем в «Религии в границах одного только разума». Есть достаточно оснований предполагать другой источник влияния на Канта в данном вопросе, а именно философско-теологические взгляды Шпальдинга на обращение (Bekehrung) и связанное с ним радикальное изменение в умонастроении, особенно отчетливо изложенные им в «Мыслях о ценности чувств в христианстве» (1761). Как ярчайший представитель неологии, Шпальдинг подчеркивает нравственное значение религии и ищет возможности морального толкования основ христианской веры, что гораздо ближе кантовскому подходу. Кроме того, в этой его работе понятие Gesinnung употребляется в значении, сходном с тем, которое в дальнейшем будет фигурировать в «Религии…» Канта. Сочинение Шпальдинга было хорошо известно Канту, что позволяет предположить влияние первого на трансформацию значения понятия Gesinnung, наблюдаемую в кантовской философии.

Русский философ В. Д. Кудрявцев-Платонов знакомился с идеями Канта, опираясь на труды своих старших современников, в числе которых был и автор концепции трансцендентального синтетизма В. Т. Круг. Однако степень и специфика влияния его философских идей на теорию познания Кудрявцева-Платонова по сей день остаются неисследованными. Для того чтобы заполнить эту лакуну, определяются основные черты трансцендентального синтетизма и базовые установки теории познания Круга, а также их специфика по отношению к кантовскому трансцендентализму. Затем устанавливается характер знакомства Кудрявцева-Платонова с работами Круга и производится сравнительный анализ взглядов обоих философов. В результате показано, что теоретическая философия Круга представляет собой смесь кантовского трансцендентализма и убеждений здравого смысла. Установлено, что Кудрявцев-Платонов довольно рано познакомился с идеями «Фундаментальной философии» и «Системы теоретической философии» Круга. При этом он выступал против философии здравого смысла, хотя так же, как и Круг, выводил бытие реального и идеального мира из факта самосознания. Кроме того, Кудрявцев-Платонов, в отличие от Круга, приписывает априорным формам познания не только субъективное, но и объективное значение. Наконец, делается вывод о том, что трансцендентальный монизм Кудрявцева-Платонова имеет генетическую связь с трансцендентальным синтетизмом Круга и представляет собой его модификацию с метафизическим уклоном. Идеи Круга обнаруживаются особым образом в теоретико-познавательных установках русского философа: в методологии выведения основных принципов философии, в структуре теории познания, а также в том, какое место последний отводит ей в системе философского знания.

Статья посвящена анализу рецепции ключевого кантовского положения «Бытие не есть реальный предикат» в философском проекте Мартина Хайдеггера. Основное внимание сосредоточено на интерпретации, предложенной Хайдеггером в лекционном курсе «Основные проблемы феноменологии» (1927), где кантовское положение рассматривается как один из четырех фундаментальных тезисов о бытии в истории философии. В статье проясняется историко-философский контекст кантовской критики онтологического доказательства бытия Бога. В основе этой критики обнаруживаются три взаимосвязанные компоненты: логическая, гносеологическая и онтологическая. Далее раскрывается специфика кантовского понятийного аппарата — подробно разбираются ключевые для понимания кантовского тезиса понятия «реальность», «реальный предикат», «бытие», а также проясняется соотношение этих понятий с кантовской таблицей категорий. Выясняется, что Хайдеггера интересует не столько содержание кантовской критики онтологического аргумента, сколько выводимая из него интерпретация Кантом ключевых для разработки фундаментальной онтологии понятий «бытие» и «существование». Хайдеггер сводит непроясненность понятий бытия и существования у Канта к проблеме определения понятия «восприятие» и, подвергая критике кантовское отождествление существования с «восприятием», доказывает, что существование не может быть тождественно ни акту восприятия, ни воспринимаемому объекту, ни «воспринятости» (Wahrgenommenheit). Хайдеггер упрекает Канта в неотчетливости и отсутствии позитивного определения понятия существования, что, однако, не отменяет для него ценности кантовского тезиса как отправного пункта для развития собственной фундаментальной онтологии. Показано, что, несмотря на выявленные недостатки, Хайдеггер видит в кантовском тезисе прочный фундамент для дальнейшей разработки проекта построения онтологии как феноменологии, требующий, однако, более радикального обоснования и прояснения горизонта, в котором ставится вопрос о бытии.

В статье ставится цель провести реконструкцию кантовского проекта просвещения, рассматривая его как комплексный феномен, объединяющий в себе различные программные установки всех трех «Критик» и задающий особую перспективу восприятия современности. В качестве магистрального направления для проводимого анализа была выбрана интерпретация М. Фуко, в рамках которой проект И. Канта предстает как попытка последовательного перехода от философской критики к политической прагматике. Следуя по намеченному Фуко пути интерпретации, последовательно анализируется ряд сюжетов, развитых Кантом в рамках его критической философии и обеспечивших теоретический фундамент для последующей реализации его проекта просвещения в практике повседневной политической жизни. Так, в первой части исследования рассматривается концепция эпистемической автономии как необходимой предпосылки к легитимному управлению — сначала собой, а затем и другими. Во второй анализируется опыт героизации настоящего, в рамках которого задается особое моральное отношение человека к своей исторической эпохе. В третьей рассматривается концепция общего чувства, понятого как основание для формирования политического механизма, способного обеспечить возможность согласия между гражданами в вопросах общественного устройства. В заключение делаются выводы, на основании которых опыт восприятия современности, рассмотренный в контексте проекта просвещения Канта, предстает как опыт существования в особом историческом пространстве, открытом не только для критики, но и для действий и диалога, а три кантовские «Критики» выступают как взаимодополняющие аспекты единой критики момента настоящего в дискурсе современности.

В статье исследуются точки пересечения физиологии и философии середины — второй половины XIX в. на примере того, как Г. фон Гельмгольц и И. М. Сеченов переосмыслили кантовскую теорию восприятия. Оба физиолога стремились обосновать познание в эмпирических процессах, связывая физиологию органов чувств с гносеологическим исследованием. Гельмгольц объяснял восприятие посредством гипотезы бессознательных умозаключений — аналогической модели, вдохновленной научным методом объяснения и делавшей пространственное представление постижимым. Сеченов, в свою очередь, выработал реалистически-материалистическую альтернативу, переопределив объективность через сенсомоторную координацию. Его понятие мышечного чувства — непрерывного, часто неосознаваемого восприятия мышечной активности — служило физиологическим субстратом пространственно-временного синтеза. Переводя условия восприятия в измеримые рефлекторные механизмы, Сеченов переносил вопросы, традиционно принадлежавшие философии, в область экспериментальной физиологии. Методологически исследование сочетает текстуальный анализ с концептуальной реконструкцией, прослеживая преемственность ключевых гносеологических понятий в физиологии, психологии и философии. В анализ также включено рассмотрение параллельной переформулировки гипотезы бессознательных умозаключений у Вильгельма Вундта в рамках его раннего философского проекта, что позволяет определить позицию Сеченова на пересечении этих направлений. Обоснован тезис о том, что труды Сеченова представляют собой самобытный вклад в проект натурализации познания XIX в.: они связывают телодвижение с перцептивным синтезом, показывая, как физиология действия и ощущения может служить эмпирическим основанием теории сознания.

Позднейшие автохарактеристики Н. Н. Алексеева о его независимом отношении к современным ему философским течениям дали повод исследователям считать, что философские основания его мировоззрения далеки от неокантианских принципов философствования. Между тем внимательное прочтение его философских и публицистических работ, а также изучение архивных материалов и генезиса его взглядов позволяет причислять его к русским неокантианцам, многие из которых шли в дальнейшем собственными интеллектуальными путями, сохраняя, однако, ряд значимых неокантианских референций. Обращение Алексеева к вопросу о народном политическом идеале обусловлено его увлечением в 1920—1930-х гг. евразийством, но подходы к этой теме наметились еще в период двух революций 1917 г. и Гражданской войны. Анализируя текущую политическую ситуацию, Алексеев обратил внимание на то, как анархические предпочтения народа в отношении управления общественной жизнью и народные же представления о социальной «правде» связаны с идеей самодержавной монархии, доминировавшей на протяжении значительного периода русской истории и воспроизводимой даже в случае народного бунта. В своих размышлениях о русском народе Алексеев соединяет неокантианское учение о ценностях с концептуальными установками «психологии народов» (Völkerpsychologie), сохранявшей свое влияние на интеллектуальную жизнь по крайней мере вплоть до Второй мировой войны. В заключение показана связь между немецкоязычной статьей Алексеева «Происхождение политических идеалов русского народа» (1931), переводы которой на русский и английский языки публикуются в данном номере «Кантовского сборника», и текстами 1917—1919 гг., переработанными в 1927 г. для журнала «Путь».

Статья Николая Николаевича Алексеева написана в эмиграции и принадлежит евразийскому периоду его философского творчества. В ней используются идеи, которые были разработаны в статьях 1927 г., опубликованных в журнале «Путь. Орган русской религиозной мысли». Опираясь на исследования русских историков XIX — начала ХХ в., Алексеев показывает, как формировались в народе взгляды на государственную власть и фигуру правителя. С его точки зрения, налицо уникальное сочетание приверженности народа к абсолютистской монархической форме правления, с одной стороны, и предпочтения анархического принципа организации общества — с другой.