2018 Том 37. №2

В данной статье, завершающей двухчастный цикл о проблеме оптимизма в трудах Канта, подробно разбираются аргументы крузианцев А. Ф. Райнхарда и Д. Веймана против действительного мира как наилучшего из всех возможных и в пользу действительного мира как одного из хороших, контраргументы Канта в черновых набросках середины 50-х гг. XVIII в. и в «Опыте некоторых рассуждений об оптимизме» (1759), а также дальнейшие полемические выпады по этой теме в адрес Канта со стороны Д. Веймана в работах 1759—1760 гг. Прослеживается эволюция взглядов Канта на оптимизм с середины до конца 50-х гг. XVIII в., заключавшаяся в том, что это понятие из характеристики неприемлемой в некоторых отношениях позиции Г. В. Лейбница в «Теодицее» становится собственно кантовским. Противником та­кой позиции для Канта безотносительно к резонансным сочинениям Вольтера по поводу землетрясения в Лиссабоне оказывается собирательный образ крузианцев (Хр. А. Крузий, А. Ф. Райнхард, Д. Вейман и др.), доведенный в ряде тезисов до карикатурности. На основе полемики Веймана с Кантом показано, что ранний Кант в докритический период разделял убеждения в сфере практической философии, радикально пересмотренные им в критический период, а именно о свободе и человеческом достоинстве. Заведомая предвзятость большинства кантоведов к кантовским противникам не поз­воляла увидеть обоснованность критики Вейманом игнорирования Кантом проблемы свободы на примере различения свободы противоречия (libertas contradictionis) и свободы противоположности (libertas contrarietatis), что, вероятно, в какой-то мере заметил сам Кант, отказавшийся после 1759 г. как от самого термина «оптимизм», так и — в поздние годы — фактически от своего раннего «Опыта некоторых рассуждений об оптимизме».

Термин «лингвистическое кантианство» широко применяется с целью обозначения характерных для аналитической философии ХХ в. идей об определяющей роли языка в мышлении и познании. В статье представлен сравнительный анализ взглядов, обозначаемых этим термином, и философии Канта. Во-первых, показано, что «лингвистическое кантианство» связано с определенным типом релятивизма, который чужд философии Канта (хотя позиция самого Канта может быть охарактеризована как релятивистская с определенной точки зрения). Во-вторых, проанализировано отношение Канта к идее языковой детерминации мышления, а также ее место в интеллектуальном контексте XVIII в., и резюмированы различные взгляды на эту проблему, представленные в современной литературе. В-третьих, показано, что аутентичное кантианство и «лингвистическое кантианство» являют собой два разных типа трансцендентализма, обозначенные автором статьи как «трансцендентализм субъекта» и «трансцендентализм посредника» соответственно. В трансцендентализме субъекта определяющая роль приписывается собственным способностям субъекта познания (согласно Канту, познание состоит не в согласовании созерцаний и понятий субъекта с предметами, а в приложении к предметам форм когнитивных способностей субъекта). В трансцендентализме посредника в качестве «активного» начала рассматривается не внешний мир и не собственные способности субъекта познания, а нечто находящееся между ними (в случае «лингвистического кантианства» — язык). На основе проведенного анализа сделан вывод, что термин «лингвистическое кантианство» может вводить в заблуждение относительно характера и происхождения обозначаемых им взглядов. Эти взгляды правомернее называть лингвистическим трансцендентализмом, без некорректной отсылки к философии Канта.

В фокусе исследования находятся философско-педагогические концепции представителей немецкого (П. Наторп) и русского (С. И. Гессен, М. М. Рубинштейн) неокантианства. С целью выявления особенностей предлагаемых этими философами подходов к проблеме правосознания у детей автор показывает, что распространенная среди исследователей точка зрения о прямом заимствовании Гессеном у Наторпа иерархической триады нравственного развития личности (аномия — гетерономия — автономия) недостаточно обоснованна. Более того, Наторп вообще не пользуется понятием аномии для характеристики состояния нравственности и правосознания в период раннего детства, а позиция Рубинштейна по этому вопросу оказывается ближе к позиции Наторпа, чем Гессена. Далее прослеживается различие во взглядах русских неокантианцев на игру как на деятельность, имеющую ключевое значение для понимания специфики детского периода жизни человека. Согласно Гессену, игра — деятельность аномная, тогда как Рубинштейн видит в ней вид совместной деятельности, которая может стать условием форми­рования уважения к чужой личности и ее правам, то есть правосознания. В заключение исследуется понимание Гес­сеном и Рубинштейном феноменов права и правосознания, посколь­ку в непосредственной зависимости от специфики их трак­товок эти авторы формулировали свои понятия право­соз­нания у детей. В отличие от Гессена, который отстаивает аномию как специфическую характеристику раннего детс­тва, исходя из того, что детям в этом возрасте этичес­кие категории не знакомы, Рубинштейн с самого начала своего исследования детского правосознания склонен вести речь о «пра­вовой психике», которая содержит в себе зачатки бущего право­соз­нания.

Работа Хайко Пульса «Моральное сознание и категорический императив в “Основоположении…” Канта: Комментарий к третьему разделу» являет собой попытку до­казать, что в «Основоположении к метафизике нравов» аргументация Канта относительно объективной значимости категорического императива основывается практически на том же принципе, какой представлен во второй «Критике». Точнее, Пульс утверждает, что подобно «Критике практического разума» «Основоположение...» оперирует такой теорией факта разума, которая означает, что наше сознание морального закона представляет собой ratio cognoscendi (условие познания) нашей свободы воли. Соответственно, от своего рода неморального сознания свободы нельзя заключить к свободе воли и далее к объективной зна­чимости категорического императива, как полагают многие интерпретаторы. Благодаря своему амбициозному главному тезису, а также подробной и искусной аргументации, исследование Пульса является инновативным и вносит важный вклад в исследования последних лет, посвященные кантовскому «Основоположению...». Правда, иногда в его интерпретациях, по-видимому, отдается предпочтение анализу пространных филологических отношений в ущерб более пристальному взгляду на непосредственные контексты высказываний, либо же автор фокусируется преимущественно на единичных текстуальных подтверждениях своих прочтений, не признавая должным образом множество дру­гих свидетельств, опровергающих первые. В ходе обсуждения приводятся примеры аспектов работы, подлежащих критике.

15—16 ноября 2018 г.,  БФУ им. И. Канта (Калининград, Россия)

Академия Кантиана БФУ им. И. Канта организует серию конференций «Иммануил Кант и рус­ские философы: конвергенции и дивергенции». Первая конференция, подготовленная в сотрудниче­стве с кафедрой истории русской философии философского факультета МГУ им. М. В. Ломоносова, посвящается вопросам рецепции и критики философии Иммануила Канта русским философом Вла­димиром Соловьёвым.
В ходе заседаний планируется рассмотреть самые разные стороны философского творчества Соловьёва — теоретико-познавательные, философско-политические, философско-релиозные, эстетические, — в которых проявилось интеллектуальное влияние Кан­та или полемика с ним. Однако тематической доминантой конференции станет практическая философия немецкого и русского философов: в 2018 г. исполняется 230 лет с момента выхода в свет основного этического сочинения Канта «Критика практического разума» (1788), а в 2019 г. — 120 лет с момента публикации сочинения Соловьёва «Оправдание добра» в его окончательной редакции (1899). Обе эти работы — вершины двух раз­ных, но при этом теснейшим образом связанных традиций нравственной философии: германской и российской.
Заседания конференции будут посвящены изучению актуальных аспектов наследия Канта и Соловьёва в их пересечениях и влияниях. Освещение получат воззрения К. Д. Кавелина, Л. Н. Толстого, Б. Н. Чичерина, братьев Трубецких, Л. М. Лопатина, Н. Я. Грота, Н. И. Кареева и других в связи с их полеми­кой вокруг философии Канта и Соловьёва. Предполагается также уделить внимание влиянию идей Соловьёва на русское неокантианство.