2019 Том 38. №3

Кант никогда не был удовлетворен версией «Опровержения» 1787 г. (KrV, B 275—279), что очевидно уже по сноске в предисловии ко второму изданию «Критики чистого разума». На самом деле Кант продолжал перерабатывать свой аргумент в течение по крайней мере шести лет после 1787 г. Главная проблема истолкования «Опровержения» заключается в определении его цели: опровергается ли нескептический идеалист, скептик картезианского происхождения или сразу оба. В последнем случае возникает вопрос, есть ли среди них картезианский скептик из первого «Размышления», скептик-идеалист из второго и первой части третьего «Размышления» или какой-то другой нескептический идеалист. Я представляю и защищаю новую реконструкцию кантовского «Опровержения» как успешного аргумента против картезианского идеализма Мендельсона. Эта реконструкция обосновывается логической структурой кантовского аргумента, выявленной Дикером и существенно переработанной в свете исследований позиции Мендельсона, проведенных Диком. Как именно я аргументирую предпочтительность моей интерпретации? Во-первых, я обращаюсь к обширному корпусу текстуальных свидетельств, показывающих, что Кант доказывает существование независимых от сознания вещей,— это указывает на картезианский идеализм Мендельсона как на главную цель «Опровержения». Во-вторых, я показываю, что кантовское «Опровержение» обречено на провал при попытке оспорить любые формы универсального скептицизма, но при этом успешно опровергает идеализм Мендельсона

Кантовское понятие умонастроения (Gesinnung) во многом открывает весь свой проблематичный потенциал при переводе на другие языки в силу отсутствия готовых адекватных соответствий. Причины данной сложности лежат как в эволюции этого понятия у самого Канта от докритических («образ мыслей», «убеждения», «добродетельность», «добродетели», «настроения», «наклонности», «стремления») к критическим произведениям, а затем уже и в критический период в «Религии в пределах одного только разума», так и в сложной докантовской предыстории понятия Gesinnung, повлиявшей на кантовскую философию. Среди источников, оказавших особенно сильное воздействие как на значение кантовского понятия Gesinnung, так и на его восприятие, выделяются различные переводы Библии — как немецкоязычные, так и русскоязычные, а также латинские сочинения А. Г. Баумгартена и немецкие произведения Х. А. Крузия и М. Мендельсона. Наряду с этим представлен краткий обзор вариантов перевода кантовского термина Gesinnung на английский язык (disposition, attitude, conviction, sentiment, comportment of mind, intention) и наиболее существенных различий между ними, а также показан внеисторический характер переводческих споров современного англоязычного кантоведения, совершенно игнорирующего как докантовскую предысторию, так и контекст мысли кантовских современников. На основе данного исследования в следующей части статьи будут предложены авторская интерпретация кантовского понятия Gesinnung в критический период, а также авторский вариант его унифицированного перевода на русский язык и соответствующее обоснование этого выбора.

В своих популярных лекциях 1806 г. о религии И. Г. Фихте обсуждает пять возможных мировоззрений, во втором из которых, «точке зрения правоты», легко узнать этику закона стоического и кантианского типа. Фихте подчеркивает, что в ранние годы сам разделял это мировоззрение. Однако он приводит здесь ряд оригинальных доводов в пользу убеждения, что эта позиция, по существу, не способна дать чистую и высшую нравственную доктрину. Я рассматриваю существо этих критических доводов в контексте его поздней метафизики. Фихте утверждает, что в мировоззрении «второго типа» сам человек чувствует и понимает, уважает и любит себя только как подданный безусловного закона, поэтому пафос и «аффект закона» вторгается во все оценки и мотивировки. Этот аффект нарушает чистоту беспристрастия моральной оценки в случае отступления от требований закона. «Человек закона», стоик и кантианец, не сознающий в своей совести прямых нарушений закона, может только не презирать себя, однако не может, по Фихте, положительно уважать себя: для этого пришлось бы превзойти действием требование закона. Между тем аффект самодовлеющего закона скрывает от такого человека и эту невозможность. Наконец, я показываю, что в этике стоического и кантианского типа сохраняется, согласно диагнозу Фихте, рафинированный интерес к сохранению и удовлетворению чувственной самости, а потому и представление о Боге как гаранте эмпирического счастья / блаженства. Соответственно, искомый и самим кантианцем «переворот в умонастроении» предполагает недоступный для него как такового «высший акт свободы», после которого перспектива мира как закона сменяется для субъекта перспективой Царства Духа, в которой практически преодолена «особенная самость» каждого подзаконного нравственного деятеля.

В центре внимания — шесть немецкоязычных сочинений по логике, которые были изданы во второй половине XVIII в. Выбранные работы примечательны тем, что они написаны специально для женщин. Во Франции и Италии указанного периода подобные сочинения — явление нередкое, однако в немецкоязычном пространстве они носили, скорее, экзотический характер. Сегодня эти работы и их авторы оцениваются, пожалуй, как второстепенные и маргинальные. Тем не менее они представляют существенный интерес при изучении истории формирования такой фундаментальной и все еще актуальной для университетского образования дисциплины, как логика. Каков статус логики для женщин? Является ли она своего рода побочным издательским продуктом, пересказывающим классические учебники по логике под новыми необычными заголовком, или же представляет новое самостоятельное ответвление? Для ответа на поставленные вопросы проводится анализ выявленных логических сочинений, а также рецензий на них. Выясняется, что логические сочинения для женщин, опубликованные в Германии во второй половине XVIII в., представляют собой одно из многочисленных проявлений жанра популярной философии. Простота изложения, диалогическая или эпистолярная форма, практическая ориентированность и эклектичность — все это позволяет сделать логику доступной и понятной для любого цивилизованного человека и дает ему инструмент для исполнения своего основного предназначения, а именно — использования разума. Сам факт того, что содержание логики для женщин практически ничем не отличается от содержания классических компендиумов, свидетельствует о реализации на практике постулата об универсальности и всеобщей доступности логики, сформулированного еще в работах Х. Томазия и Х. Вольфа.

В обзоре представлена дискуссия на тему «Свобода и произвол. Актуальность этики Канта и современный мир», которая развернулась на XVI философском семинаре «И. Кант и актуальные проблемы современной философии» 14 мая 2019 г. в Саратове. Ее организаторами выступили кафедра этики и эстетики философского факультета Саратовского национального исследовательского государственного университета имени Н. Г. Чернышевского (СГУ) и кафедра онтологии и теории познания Российского университета дружбы народов (Москва). Обсуждение проблемы свободы у Канта было задано историко-философским контекстом восприятия его идей в немецком и русском неокантианстве, что нашло отражение в прозвучавших на семинаре докладах и выступлениях в ходе дискуссии.