Slovo.ru: Baltic accent

2023 Vol. 14 №1

Back to the list Download the article
ENG
Сохранить XML для: JATS (вып.)
RUS
Сохранить XML для: JATS (вып.)

Ekaterinburg — Sverdlovsk — Ekaterinburg: the city image in the dynamics of a toponymic text

DOI
10.5922/2225-5346-2023-1-2
Pages
29-53

Abstract

The article is devoted to reflecting the image of a city in verbal data — topographic names. The author bases the research upon the ideas of the cultural-semiotic approach to city studies, upon the conception of a city as a text and palimpsest and sets the goal of investigat­ing semantic changes in the toponymic text of Ekaterinburg examined in its historical dynam­ics. The main stages of modification of the Ural city toponymic image are characterized via the metaconcept of chronotopos. As a tool of linguocultural analysis per se, generalised onomasio­logical, semantic models, or cultural semantic codes, are used. These involve landscape-distinctive, social-functional and social-symbolic codes. The paper defines the specificity of the realisation of cultural semantic codes in the toponymy (urbanonymy) of Ekaterinburg relative to three chronotopic junctures determined by the city renaming landmark acts — Ekaterin­burg, Sverdlovsk, Ekaterinburg. Topical meanings are revealed in the toponymic portrait of the city in different periods of its life. The changes that increase in the toponymy in the framework of one chronotopic juncture and contribute to the transference of a part of cultural experience to the next historic period are traced. In the image of Ekaterinburg represented in its toponymic text, traits of the city’s territorial identity underpinned by its natural and geo­graphical, economic and social factors are indicated.

Full text

1. Введение

Особый портрет города, его особое лингвокультурное «измерение» складывается в собственных именах городских пространственных объ­ектов. Имена улиц, переулков, бульваров и аллей, набережных и пло­щадей, парков и скверов формируют вербальную сеть ориентиров, свя­занную с общей для жителей информацией о названных реалиях, их со­отнесенности и топографических свойствах. И в то же время соб­ст­вен­ные имена репрезентируют коллективные представления о ра­кур­сах интерпретации пространства, которое воспринимается сквозь приз­му социокультурных координат, значимых для своего времени, для данной территории и для ее языкового сообщества. Таким образом скла­дывается семиотическая топонимическая среда, коррелирующая как с материальными ландшафтными и архитектурными формами, так и с социальными представлениями, с образами и смыслами, с тек­стами культуры, живущей в геопространстве. Формируется уникаль­ный топонимический текст в виде сложного знакового «произведения», составленного топографическими именами в их пространственной привязке и социокультурных смыслах.

В своем историческом развитии город неизбежно меняет свою то­понимию, и отраженный в ней топонимический образ претерпевает модификацию, наполняясь новыми содержательными акцентами. Не­сколько перефразируя М. М. Бахтина, который использовал термин «хронотоп» для обозначения пространственно-временнóй матрицы нар­ратива, можно сказать, что за динамикой топонимического портре­та городской территории просматривается хронотопическое измене­ние и смена семиотических матриц в топонимическом тексте, который разворачивается во времени. При этом главными вехами изменений могут служить акты переименования самого города.

Если оценивать смену ойконима (имени города) с позиций семио­тических трансформаций, то замена напрямую сигнализирует о рубе­же между старым и новым. Она символически маркирует начало гря­дущего этапа, в котором будут заданы ориентиры конструирования обновленной городской социокультурной реальности. Это убедитель­но показывает, например, финская исследовательница А. Марин при рассмотрении смысловых доминант при переименовании топографи­че­ских объектов в советском Ленинграде и в постсоветском Санкт-Пе­тер­бурге (Marin, 2012). Однако нельзя не отметить, что в сложной жиз­ни любой топонимической системы, в том числе системы город­ской, ур­банонимической, акт переименования, хотя и представляет со­бой ра­ди­кальный инструмент обновления, тем не менее не является ни един­ственным, ни исключительным средством развития топонимико­нов.

Мы полагаем, что более широкий исследовательский горизонт для рассмотрения топонимического хронотопа в связи с рубежными изме­нениями ключевых имен города может быть задан сочетанием истори­ко-культурного и семиотического подходов, в русле которого анализи­руются специфические черты образа города в его исторической дина­мике через совокупность содержательных и количественных характе­ристик топонимического материала, через факты не только переиме­нования, но и первоименования.

Топонимия (урбанонимия) уральского Екатеринбурга, одного из крупнейших городов России, дает возможность для верификации воз­можностей такого исследовательского подхода применительно к сре­зам, которые заданы рубежным переименованием. Подобно Санкт-Пе­тер­бургу, Екатеринбург был основан в Петровскую эпоху и назван в честь святой Екатерины, покровительницы правящей императорской особы. В со­ветское время он так же, как и северная столица, был пере­именован по политическим мотивам и назван Свердловском в честь од­ного из лиде­ров революционного движения. В конце ХХ века под влия­ни­ем единых для страны политических процессов вновь обрел свое ис­ход­ное имя Екатеринбург. Сходная траектория в смене имен города за­ставляет по­лагать действие неких похожих социально-смысловых уста­но­вок в трансформации топонимического материала, но в то же время при­над­лежность Екатеринбурга к особому информационно-культур­ному фо­ну, названному культурологом и писателем Алексеем Ива­новым «ураль­ской матрицей», закономерно обусловливает предпо­ло­жение о прояв­лении в топонимическом хронотопе регионально спе­ци­фических черт уральской идентичности. В своем исследовании мы по­пытаемся пред­ставить топонимический хронотоп в трех основных ис­торических сре­зах: Екатеринбург — Свердловск — Екатеринбург, и рас­смотреть осо­бенности изменения топонимического портрета города в соотне­сен­но­сти с территориальными социокультурными реалиями,

2. Методология, методы и языковой материал исследования

Семиотическое изучение города как текста в отечественной науч­ной традиции было начато в трудах Тартуской и Московской семиоти­ческой школ — в работах Ю. М. Лотмана и Б. А. Успенского (Лотман, 1984; Успенский, Лотман, 1976), Вяч. Вс. Иванова (Иванов, 1986), В. Н. То­по­рова (Топоров, 2003). Доказав свой научный потенциал, текстовый под­ход получил продолжение в системно-семиотической интерпрета­ции города как сложного и динамичного социокультурного феномена (Ани­симов, 2018; Барабошина, 2013; Бурлина 2017; Касаткина, 2015 и др.). Категория текста, в свою очередь, нашла развитие в метапонятии «город-палимпсест» — текст, в котором слой за слоем стирают одни надписи, чтобы нанести другие, причем «более ранняя информация не исчезает бесследно, а как бы просвечивает свкозь новую и ее смысл можно декодировать» (Митин 2008; 2022).

В лингвокультурологии на понимании города как текста осу­щест­вля­ется в настоящее время изучение языка городского пространства (Булыгина, Трипольская, 2015; Шарифуллин, 2007). В ис­следованиях собственно топонимических, сориентированных на линг­вокультуроло­ги­ческий подход, территориальная экспликация топони­мических си­стем получает объяснение в виде «топонимического текста, органично вписанного в контекст духовной культуры народов» (Бере­зович, 1995).

Обращаясь к топонимии Екатеринбурга, мы также будем исхо­дить из общих установлений лингвокультурологии, согласно которым язы­ковые факты рассматриваются в связи с явлениями культуры и трак­туются как проявления языкового мироотражения — особой язы­ковой «оптики», в которой язык отражает окружающий мир.

Для того чтобы установить ракурсы представления пространствен­ных объектов в их именах собственных, будет применяться метод оно­ма­сиологического, семантического анализа языкового материала с вклю­ением приемов семиотической интерпретации. Дальнейшее обоб­ще­ние сходной мотивировочной информации послужит основанием для выведения культурно-семантических кодов, которые соответствуют ас­пектам номинативной интерпретации городского пространства. На­ко­нец, исследование ди­намики кодов в пределах тех или иных хроно­то­пических срезов в пер­спективе решения исследовательских задач бу­дет направлено на выве­дение топонимического портрета города в его развитии.

Материалом исследования являются названия городских объектов, разные по времени образования, они собраны преимущественно по письменным источникам — картам, описям, адресным спискам, спра­вочникам, краеведческим и публицистическим публикациям.

3. Культурно-семантические коды интерпретации топонимического пространства

Если трактовать городское пространство как текст, созданный с по­мощью знаковых форм, то его восприятие, или «прочтение», происхо­дит в соответствии с определенными культурными стереотипами через вычленение элементов и структур, ответственных за передачу смыслов, и через действие неких общих «правил» истолкования, которые сложи­лись в культуре и известны ее носителям. Таков механизм действия лю­бого культурно-семантического кода, в том числе и реализуемого сред­ствами языка. Топонимические коды не составляют в этом отношении исключения: они основываются на условной связи между формой знака и его содержанием. Здесь под формой будут пониматься элементы внешней структуры топонима (нарицательное слово + индивидуали­зирующее обозначение), а под содержанием — конфигурация сем, ко­торая создается сочетанием мотивировочной семантики во внутренней форме топонима и его видовой семантики, соотносящей объект с той или иной разновидностью пространственных реалий (улица, площадь, рынок, кладбище, здание / сооружение и проч.).

Учитывая сказанное, можно выделить несколько культурно-семан­ти­ческих кодов в урбанонимии: код ландшафтно-различительный, код социально-функциональный и код социально-символический. Для ил­люстрации их особенностей воспользуемся да­лее примерами названий дореволюционного Екатеринбурга, посколь­ку это позволит лучше по­казать начальный период в формировании его топонимикона.

Ландшафтно-различительный код соответствует трансляции во внутренней форме топонима реальных отличительных признаков объ­екта, отражающих его природно-географические, физические свойства, такие как: особенности расположения, очертаний, природного окру­жения, рельефа местности и проч. Соответствующие мотивировочные признаки обнаруживаются, например, в именах улиц Береговая, Даль­няя, Заячий порядок, Крутая, Косой Порядок, Луговая, Наберéжная, Окруж­ная, Окраинная, Подгорная, Проломская, Шарташская (в направлении оз. Шар­таш), Чусовская (в направлении с. Чусовского) и др.

Социально-функциональный код обусловлен связями объекта с со­циальной средой города и разными сторонами его хозяйствования и быта. Он предполагает передачу во внутренней форме топонима ха­рак­теристик места, встроенного в социальную действительность — на­пример, указания на жителей или особенности осуществляемой здесь дея­тельности, передачу тех или иных черт уклада или привычек повсе­днев­ности, отражение прав собственности и проч. Спектр моти­виро­воч­ной семантики в этом случае достаточно широк. Например, назва­ния улиц Архиерейская, Керженская, Солдатская, Офицерская несут указа­ние на тех, кто на них проживает, будь то влиятельная персона или со­циальная группа. Названия улиц Госпитальная, Заводская подчер­кивают нахождение рядом либо в пределах локаций значимых для жизни го­рода объектов. Имена площадей Дровяная, Сенная, Хлебная, Щепная про­зрачно подсказывают, что за товар продается в этих местах.

Есть общее свойство топонимов, реализующих коды ландшафтно-различительный и социально-функциональный. Оно заключается в передаче реальных признаков объектов, что позволяет именам осу­ществлять идентифицирующую и ориентирующую функцию. Отли­чие заключается лишь в том, что в первом случае акцентируются при­родно-пространственные и физические качества места, а во втором — его социальные характеристики.

Принципиально иной ракурс осмысления пространства возникает при его истолковании в связи с действующими установками религии, политики, идеологии, искусства. В этих случаях более существенной оказывается не столько навигационная роль топонима, сколько его спо­собность быть знаком-транслятором более сложной в идейно-смысло­вом отношении культурной информации. Следуя словам Ю. М. Лотма­на о том, что «представление о символе связано с идеей некото­рого со­держания, которое, в свою очередь, служит планом выражения для другого, как правило, культурно более ценного, содержания» (Лотман, 1992, с. 197), такой семантический код можно определить как социаль­но-символический.

К примеру, имя храма, как и другие ойкодомонимы, служит разли­чению строения, сооружения и в общем смысле «места». Но это место воспринимается в отличных от обыденности «координатах»: оно осо­знается как особое, сакральное пространство, и взаимодействие с ним переводит смысловую интерпретацию из «горизонтали» повседневной жизни в «вертикаль» высоких духовных ориентиров.

Для городской топонимии ХVIII — первой половины ХIХ века именно названия религиозных объектов выступали главными носите­ля­ми со­циально-символического кода. Не только храмовая архитектура, но и вербальные символы — имена церквей, соборов, монастырей — со­дей­ствовали смысловому переключению «регистров» истолкования ме­ста. Важно, что наименование конфессиональных объектов неизменно об­ращается к религиозной истории, а мотивировка любого храмового имени воспроизводит почитаемые образы и знаковые сюжеты. Так имя становится ключом к напоминанию о религиозной событийности, к которой приобщается верующий.

Другой вариант актуализации социально-символического кода представляет собой именование места в честь почитаемого лица, лиц или событий. Это топонимическое увековечивание, которое осуществ­ляется в модальности уважительного превознесения объекта коммемо­рации и, по сути, представляет собой символическое подчеркивание высокой общественной ценности мемориальной информации.

В урбанонимии ХVIII — начала ХIХ века этот вариант символиза­ции занимает весьма скромное место. Тем не менее примеры проявле­ния символьной коммеморации можно обнаружить в старом Екате­ринбур­ге. В 1824 году город удостоил своим визитом император Алек­сандр I, и в честь знаменательного события одна из улиц города позд­нее была наименована Александровским проспектом, а сооруженный по­близости мост получил название Царского.

Завершая разговор о культурно-семантических кодах и их экспли­кации в топонимии города, следует подчеркнуть, что приведенные разновидности не носят характера жестких или замкнутых схем. В ре­альном означивании они могут пересекаться, частично накладываться друг на друга, взаимодействовать и порождать переходные явления. Они не столько конкурируют, сколько дополняют друг друга в качестве семиотических стереотипов, объективирующих определенные аспекты восприятия.

Перечислим некоторые из них: пространство предстает как пред­метная реальность, формирующая образ знакомой ландшафтной, в том числе архитектурной среды; как места и зоны текущей деятельно­сти, диктующие стереотипы поведения; как тем или иным образом ор­ганизованные формы, направляющие интерпретацию в область идео­логических, эстетических, познавательных и прочих представлений (Голомидова, 1995, с. 22).

Специфика их реализации будет рассматриваться далее примени­тельно к трем «матрицам» топонимического хронотопа столицы Сред­него Урала: дореволюционного Екатеринбурга, советского Свердловска и Нового Екатеринбурга.

4. Образ города в топонимическом хронотопе

Екатеринбург (1723—1919)

Екатеринбург — город, который в настоящее время время имеет статус столицы Среднего Урала, является административным центром Свердловской области и носит звание «Города трудовой доблести», — был официально основан в 1723 году. Датой его рождения считается 24 но­ября — день, когда созданный по указу императора Петра I железо­де­ла­тельный завод на реке Исети выдал свою первую продукцию.

Екатеринбург был образован в контексте той же идеологической программы формирования Российской империи, что и Санкт-Петер­бург, и создан в соответствии с общими идеями рационального подхо­да к планировке и обустройству городского пространства.

Первоначальный статус Екатеринбурга — город-завод. Его зерном и центром дальнейшего развития стала возведенная на берегах реки Исети и огородившая плотину крепость, которая дала жизнь новому, самому крупному на то время в России металлургическому предприя­тию. Здесь, на территории крепости, появились первые городские то­понимы. Это имена Екатерининского завода, церкви Св. Екатерины, Цер­ковной площади и площади Торговой.

Завод, церковь, площади — центральные объекты рукотворного ланд­шафта. Их имена соотнесены в мотивировочном плане через об­ращение к имени Св. Екатерины и через указание на пространствен­ную соположенность. Они образуют комплекс из знаков-индивидуали­за­торов для ядра городской территории.

Центру с наименованными локациями противопоставлялись пери­ферийные зоны прилегающих поселений: их представляют названия слобод Банной, Купецкой, Конюшенной, Лекарской, Подьяческой, Ссыльной, ко­торые не получили внутренней, более дробной именной детализа­ции.

Роль семантического стержня для всего именного массива брало на себя название центральной транспортной артерии, дороги, проходив­шей через плотину, — Главный проспект, или Главная перспектива, Боль­шая Першпектива. Нетрудно заметить, что внутренняя форма этого названия прозрачно передавала образ регулярной планировки.

Наконец знаками замкнутого — точнее, закрытого, но размыкаемо­го — пространства служили имена пяти крепостных ворот — Красные ворота, Зелейные (они же Пороховые), Уктусские, Исетские и Мясницкие (ведущие в нарождающийся посад). «Ворота зададут направления роста городской застройки, откроют путь для образования будущих улиц и проездов» (Зорина, Слукин, 2005, с. 12).

Таким образом, исходный топонимический образ Екатеринбурга — города, ставшего одним из первых промышленных городов в истории России, предстает лаконичным, связанным по своим фрагментам, ра­циональным и подчиненным жизни заводского производства.

По мере дальнейшего развития городской территории появляются своего рода локальные центры, в ориентации на которые ведется назы­ва­ние новых объектов. В Екатеринбурге ХVIII — первой половины ХIХ века та­кими точками напряжения, организующими вербальный про­странственный облик города, стали наименования церквей: они регу­лярно используются в качестве основы для метонимических переносов, см.: Богоявленская церковь — улицы Богоявленская 1 и Богоявленская 2; Возне­сен­ская церковь — Вознесенский проспект, улица Большая Вознесенская, улица Верх-Вознесенская, Вознесенский переулок, Вознесенская площадь; Крестовоз­движенская церковь — улица Крестовоздвиженская; Ново-Тихвинский мона­стырь — улица Монастырская; Покровский придел Святодуховской церкви — проспект Покровский; Спасская церковь — улица Спасская; церковь Успе­ния Божьей Матери — улица Успенская и др.

Хорошо известно, что переносы, основанные на общем принципе пространственного соединения «церковная постройка — прилегающий пространственный объект», весьма типичны для ориентирующего то­понимического означивания, и в этом отношении панорама Екатерин­бурга не носит характера исключительности. Значительно более инте­ресен структурный эффект, возникающий при регулярном повторе­нии таких семантических сцепок: они организуют своего рода внут­ренний ритм, который задает равномерное «прочтение» пространства.

Другими опорными точками для метонимических переносов слу­жат:

— названия природных реалий: ключ Малаховский — Малаховский площадь; р. Мельковка — переулок Мельковский; р. Одинарка — улица Оди­нарка; р. Опалиха — улицы Опалихинская 1-я, Опалихинская 2-я; р. Уктус — пер. Уктусский 1-й, Уктусский 2-й, ул. Уктусская и др.;

— названия объектов производства, управления, инженерно-техни­че­ской, естественно-научной, образовательной деятельности: Верх-Исетский завод — проезд Верх-Исетский, гимназия — Гимназическая набе­реж­ная, казначейство — улица Казначейская, кузницы — ул. Кузничная (поз­же Кузнецкая и Кузнечная), магистрат — улица Магистратская, обсер­ва­то­рия — ул. Обсерваторская.

Гармонизации образа города в XVIII — начале XIX века способство­вало чередование имен линейных объектов и площадей в его цен­тральной части, а стихийное стремление к связанности находило вы­ражение в метонимическом назывании соседних локаций, ср.: улицы Мельковские 1-я, 2-я, 3-я, 4-я; Береговые 1-я, 2-я; Восточные 1-я, 2-я; Ключев­ские 1-я, 2-я, 3-я, 4-я; Одинарки 1-я, 2-я, 3-я, 4-я, 5-я, 6-я, 7-я.

Приоритет той же ориентирующей функции обнаруживается в называниях крупных дорог, указывающих на пункты или зоны даль­нейшего движения: Верхотурский тракт — в сторону Верхотурья, важ­ного таможенного и торгового узла; Сибирский проспект, ведущий на восток, в Сибирь; улица Московская / Московский тракт — в сторону Моск­вы; Оренбургский тракт — в сторону южноуральского Оренбурга; улица Березовская — в сторону Березовского поселка и Березовского зо­лотодобывающего рудника.

Однако стремление к строгости и стройности отнюдь не означало, что облик города приближался к идеальному. Непролазная грязь и сы­рость были вечным уделом низких участков, и лаконичным свидетель­ством тому служат народные названия: Лягушка, Мокрая, Наземка (от наземь — «навоз, тук»); Отрясиха (от «отряси нога»).

Что касается соотношения между семантическими кодами, то про­являет себя сбалансированность и почти равное участие всех моделей означивания.

Однако среди вариантов репрезентации социально-функциональ­ного кода обнаруживается крен в сторону, если можно так выразиться, «служебной» тематики. Ее напрямую реализуют назва­ния администра­тивных зданий и заводов и фабрик: Екатеринбургская гранильная фабри­ка, Екатеринбургская механическая фабрика, Горное управ­ление, Горное учи­лище и др. Она поддерживается в метонимических име­нах смежных с деловыми объектами улиц, тупиков, проездов и переул­ков.

Некоторые улицы получали названия по фамилиям купцов или владельцев усадеб, чьи дома выделялись на фоне других построек: ули­цы Колобовская, Коробовская, Расторгуевская, Симановская, Усольцевская. Ма­лочисленные в ХVIII веке, они постепенно наращивают свое число. И только во второй половине ХIХ века, в пореформенное время, от­крывшее дорогу частному капиталу, количество урбанонимов, образо­ванных от фамильных имен, будет прогрессировать.

Пространство личных интересов горожанина, его частной жизни в топонимах практически не представлено. Лишь отдельные факты — улица Водочная да площади Веселая и Разгуляевская (по названию кабака «Разгуляй») рисуют весьма непритязательную и безрадостную картину городского быта.

В целом образ города в урбанонимах XVIII — первой половины XIX ве­ка предстает как достаточно ритмично организованное пространство, об­ладающее чертами симметрии, правильными геометрическими фор­ма­ми, вписанными в неоднородный природный ландшафт; про­ст­ран­ство, сочетающее функции управленческой, военной, промыш­ленной и торговой деятельности; пространство, в котором пересекают­ся линии просвещенной (религиозной, управленческой) и простона­родной культуры.

В период, последовавший за отменой крепостного права, Екатерин­бург из «горного города» превращается в центр заводчиков, золото­промышленников и коммерсантов. Постройка железных дорог из Ека­теринбурга на Пермь, Тюмень и Челябинск превратила город в круп­ный железнодорожный узел и в немалой степени способствовала ожив­лению и разнообразию экономической жизни. С ростом населения рас­ширяется территория, значительно увеличивается число домов, до­рог, проездов и производственных пространств, торговых и досуговых зон.

Каким изменениям подвергается урбанонимия? Во-первых, энер­гично идет ее количественное разрастание. И это закономерно, по­скольку с усложнением устройства и функций города, с развитием его хозяйственно-экономической, административной и правовой сфер по­требность в официально закрепленных за объектами именах резко воз­растает. То, что раньше могло существовать без имени как невыделен­ное, но всем известное, теперь требует своего наименования, задоку­ментированного в плане, на карте, в списке, на табличке или на вывес­ке, в свидетельстве или иной канцелярской бумаге.

Во-вторых, происходит формирование имен новых тематических разрядов — урбанонимов, маркирующих пространственные объекты, где происходит разнообразная бизнес-активность. Уже недостаточно безликих обозначений «лавка», «мастерская» или «постоялый двор», и появляются в значительном количестве собственные имена магазинов и торговых компаний, мелких производств, столовых и чайных, банков и страховых контор, попечительских и благотвори­тельных заведений. Все, что оказывается в сфере интересов част­ного капитала, стремится обзавестись именным знаком идентификации и соб­ственности.

Исторически сложившийся пространственный образ города про­должает оказывать структурообразующее влияние на формирование его нового объема, что находит выражение в сохраняющей свою акту­альность центростремительности и в концентрации урбанонимов в центральной зоне города. По-прежнему поддерживаются на именном уровне идеи симметрической пространственной организации (см., напр., номинативные параллели в именах улиц Московская бульварная — Восточная бульварная), но ритм распределения именного материала из­меняется в сторону неравномерного. Углубляется контраст между цен­тром как пространством со значительной концентрацией урбанонимов и периферией, слабо наполненной именами собственными.

В сплетении семантических кодов все более заметным становится крен в сторону социально-функционального и социально-символиче­ско­го. Доминирование первого хорошо демонстрируют не слишком частые ранее, а в это время появившиеся в необычайном, если не ска­зать фантастическом, количестве имена — знаки собственности, несу­щие указание на субъектов владения или патронирования: Детские яс­ли Благотворительного общества; Доходный дом Емельянова; Лечебница акушера Онуфриева; Концертный зал И З. Маклецкого; Начальная школа Ар­нольдовой; магазин мужского платья А. Шалахина; Бумажный склад Михай­ловской; Типография Мерных, Краевой и К°; Торговый дом Второвых; Това­рищество А. Печенкина и К°; Товарищество Ваганов и сыновья, магазин Ага­фуровых и др. Имена владельцев, включенные в урбанонимы, работают на различение мест деловой активности, но одновременно демонстри­руют и повышают статус самих хозяйственников. Ничего удивительно­го, поскольку новая буржуазная эпоха все более утверждает образ чело­века энергичного и предприимчивого.

Что же касается социально-символического кода, то в полном соот­ветствии с динамикой городской культуры развивается вариант его ре­ализации в виде условно-символического именования. Мотивировоч­ная семантика условно-символических имен не связана с прямыми ха­рактеристиками объектов, которые позволяли бы представить место расположения, сферу деятельность либо собственника. Мотивировка идет по пути ассоциативного развития, своего рода остранения либо украшения, и мотивировочные признаки условно-символических имен включаются в актуализацию неких отвлеченных или улучшенных, по­желательных свойств. Для их передачи, как правило, используются об­разные и абстрактные лексические мотиваторы, см.: страховые конторы «Жизнь», «Якорь», «Саламандра», торговая компания «Волга», фабрика ско­бяных изделий «Гера», магазины «Детский мир», «Лира», «Флора», «Провод­ник», «Рекорд»; театры и электротеатры, кинематографы «Комета», «Ло­ранж», «Свет» и др.

Краткие и одновременно семантически емкие условно-символи­че­ские имена привлекают внимание, стремятся взять на себя рекламиру­ющие функции, а тенденция к их постепенному наращива­нию свиде­тельствует о моде на номинативную эстетику, которая отве­чает свежим веяниям в самом стиле городской жизни.

Духовное и практическое, эстетически ценное и утилитарное со­единяются в отношении мест для массового «потребителя». Новейший оттенок именующего смысла можно коротко сформулировать лозун­гом «Да здравствует частная жизнь!» — ей принадлежат познаватель­ные интересы (книжные магазины «Мир», «Польза»), вкусовые пристра­стия (магазин готовой одежды «Парижский шик», магазины «Китайский чай», «Немецкая колбасная), эстетические запросы (кинематограф «Худо­жественный») и модные формы досуга (магазин «Спорт»).

Условно-символические имена активно эксплуатируют образы иных пространств и культур и отсылают воображение и к масштабно­му про­странству империи (гостиница и ресторан «Россия»), и к про­странству инокультурному (гостиницы «Американская», «Венеция», «Па­ле-Рояль», «Рим», кинотеатр «Колизей»), и к пространству экзотическому (гостини­ца «Эрмитаж»).

В итоге возникает эффект условного ментального развертывания пространственных границ: расширяется семантическая перспектива, заданная урбанонимами, и образы далеких культурно-географических реалий символически связывают город не только с просторами России, но и с более широкими пределами.

Если говорить об обобщенном топонимическом портрете, то в нем отражена роль города как промышленного и торгового центра на гра­нице Европы и Азии, открытого для ближних и дальних контактов. Ему соответствует постепенно обновляемый топонимический текст, который демонстрирует вырастание нового на фоне преобладающего традиционного, принимает некоторые западные заимствования через посредническое влияние столичной культуры и приобретает в итоге черты эклектики.

Свердловск (1919—1991)

Советский период принес городу новое имя — Свердловск, в честь пред­седателя ВЦИК и главы исполнительной власти страны Я. М. Сверд­лова, чья партийно-революционная деятельность была связа­на с Ура­лом. Решение о переименовании городской Совет вынес 24 ок­тября 1924 года, и в тот же день местные газеты вышли с приветственными заго­ловками «Да здравствует Свердловск!» Журналисты писали: «Пи­тер получил от революции новое имя — Ленинград. Екатеринбург по­лучит имя ближайшего ученика и соратника Ленина — имя Свердло­ва» (Сверчков, 2014).

Спустя три года напротив оперного театра, где проходило судьбо­носное собрание горсовета, был установлен памятник Я. М. Свердлову, и коммеморативное имя города получило дополнение в изобразитель­ной знаковой форме. Однако акт рубежной смены имен лишь подтвер­дил курс на радикальное преобразование городского текста — практи­че­ские и весьма решительные его изменения начались несколько рань­ше.

Нужно сказать, что способность урбанонимов служить символами для утверждения актуальных ценностных ориентиров и вербального воздействия на общественное сознание начинает апробироваться уже в конце ХIХ — начале ХХ века. И вполне закономерно, что бурные соци­аль­ные потрясения 1917—1919 годов не могли не упрочить применение топо­нимов в качестве средства «высказывания» от любой власти, дей­ствую­щей в духе текущей общественно-политической ситуации.

Уже во время Гражданской войны на Урале весной 1919 года, когда Екатеринбург был занят войсками белогвардейской Сибирской армии и частями Чехословацкого корпуса, члены городского Культурно-эко­но­мического союза выступили с предложением «отметить заслуги чехо­сло­ваков перед городом Екатеринбургом переименованием Арсень­ев­ского проспекта в Чехословацкий проспект» (Чирков, 2020).

Однако к лету 1919 года военная обстановка изменилась, город был от­воеван Красной армией, и начался второй, после 1917 года, этап утвер­ждения советской власти. Его сопровождала массовая кампания по из­менению символов. Уже осенью 1919 года городской топонимиче­ский текст был радикально переписан: из существующих на то время почти 110 топонимов 49 названий для улиц и площадей претерпели замену.

На каких направлениях сосредоточились изменения? Прежде всего были устранены все имена, так или иначе напоминавшие о религии. Далее следовали названия, отражавшие связь с социальным делением прежнего режима. Частично под каток переименования попадали и некоторые нейтральные в отношении политики названия — какие-то носили дублирующий характер, отличаясь от одноименных только по­рядковым номером; какие-то, очевидно, были оценены как недостаточ­но выразительные для прорисовки новой картины мира, в то время как места для закрепления нужных смыслов и образов на карте централь­ной части города были все-таки ограничены.

Подобно агитационным плакатам новые имена сообщали в пуб­личное пространство идеи социального равенства и справедливости, чествовали идеологов и лидеров международного коммунистического движения, напоминали о знаковых событиях, объединяющих всех тру­дящихся, воздавали дань памяти героям, отдавшим свои жизни за «пра­вое дело». Позволим себе привести лишь некоторые из красноречивых примеров переименований 1919 года (табл. 1).

Таблица 1

Переименование топографических объектов Екатеринбурга в 1919 году

Новое название

Прежнее название

ул. Вайнера (Л. Вайнер — революционер, членом Ека­теринбургского комитета РСДРП(б), погиб во время Гражданской войны на Урале)

ул. Успенская

ул. Всеобуча

ул. 1-я Успенская

набережная Рабочей Молодежи

ул. 1-я Береговая

ул. Карла Маркса

ул. Крестовоздвиженская

ул. Клары Цеткин

переулок Вознесенский

ул. Карла Либкнехта

ул. Вознесенская

ул. Красноармейская

ул. Солдатская

проспект Ленина

Главный проспект

площадь Максима Горького

Симеоновская площадь

ул. Малышева (в честь уральского большевика И. М. Ма­лышева — красноармейца, погибшего во время Граж­данской войны на Урале)

Покровский проспект

ул. Матроса Хохрякова (позже Хохрякова; П. Хохряков — член исполкома Екатеринбургского Совета, руководи­тель городского штаба Красной армии, погиб во время Гражданской войны на Урале)

ул. Тихвинская

ул. Народной Воли

ул. Монастырская

ул. Октябрьской революции

ул. Коробовская

площадь Парижской Коммуны

Дровяная площадь

ул. Первомайская

ул. Клубная

ул. Пролетарская

ул. Офицерская

ул. Радищева

ул. Отрясихинская

ул. Розы Люксембург

ул. Златоустовская

ул. Сакко и Ванцетти

ул. Усольцевская

ул. Свердлова

Арсеньевский проспект

ул. Стеньки Разина (позже Степана Разина)

ул. Спасская

ул. Тверитина (в честь большевика В. Тверитина, по­гибшего во время Гажданской войны на Урале)

ул. Симеоновская

ул. Толмачева (в честь Н. Толмачева, члена Уральского областного комитета РСДРП(б), погибшего во время Гражданской войны на Урале)

ул. Колобовская

площадь Труда

Церковная площадь

площадь Уральских Коммунаров

Верх-Исетская площадь

ул. Февральской революции

ул. Ломаевская

ул. Шейнкмана (соратника Я. Свердлова, казненного в Казани во время Гражданской войны)

ул. Коковинская

ул. Энгельса

ул. Малаховская

площадь 1905 года

Кафедральная площадь

ул. 8 Марта

ул. Уктусская

Итак, переименование символизировало закладку новой идентич­ности, а ее основные мировоззренческие посылы — Октябрьская рево­люция как начало новой истории, гуманистическая ценность труда и труженика, героизм и священные жертвы борцов за новую жизнь — находят воплощение в измененном топонимическом тексте.

В советское время Свердловску был дан мощный импульс к разви­тию, заложенный уже в планах 1920—1930-х годов. В курсе на форми­рование одного из крупнейших индустриальных центров страны — «ло­комотива» металлургической промышленности и машиностроения — продолжилась «заводская» судьба города, но уже в иных масштабах, в ином темпе и наполнении.

На окраинных землях в ходе запуска новых заводов растут окружа­ющие их соцгородки. Это поселения нового типа, «городки в городе», спланированные и обустроенные по обновленной науке и технике гра­достроительства, с рациональной поквартальной разбивкой и заклад­кой социальной инфраструктуры — объектов, связанных со здоровьем, обучением и досугом жителей. Так, вокруг «Уральского завода тяжело­го машиностроения имени С. Орджоникидзе» вырастает Орджоникид­зевский район (по-народному Уралмаш).

Уралмашевские улицы, бульвары, проспекты, площади — широкие, удобные, хорошо озелененные — получили названия, всецело поддер­живающие имидж образцового социалистического города: Ильича, Ин­дустриальная, Культуры, Машиностроителей, Первой Пятилетки, Стаха­нов­ская, Красных Борцов, Красных Партизан, Банникова, Орджоникидзе, Ураль­ских Рабочих.

Сходная судьба у территорий соцгородков Эльмаш (рядом с завода­ми «Уралэлектроаппарат» и «Турбомоторный»), Химмаш (возле «Ураль­ского завода химического машиностроения»), обновленный ВИЗ (возле ис­торического «Верх-Исетского металлургического завода»).

Особой ролью отличался Втузгородок — новый район, центр кото­рого образовали здания и кампус Уральского политехнического инсти­тута (УПИ) и корпуса Уральского филиала Академии наук СССР. На время своего создания Уральский политех объединял 10 втузов (высших тех­нических учебных заведений), отсюда и произошло название всего района.

С 1930-х по 1960-е годы во Втузгородке разместили еще более десят­ка высших и средних профессиональных заведений. Поэтому имена улиц последовательно поддерживали специфику территории и ее осо­бую атмосферу: Академическая, Комвузовская, Комсомольская, Студенче­ская, Профессорская, Технологическая, Лобачевского, Лодыгина, Софьи Кова­левской.

Со временем город окончательно утверждается как крупный про­мышленный, научный и культурный центр. Количество урбанонимов, созданных в это время, огромно. Рассмотрим, как обновляется топони­мический портрет Свердловска и какие доминанты он репрезентирует. Смелые эксперименты в части планировочных, архитектурных, строи­тельных решений воплотились в авангардном направлении конструк­тивизма, идеология которого способствовала появлению новых внутри­городских коммун — «городков», «домов», объединявших жителей по принципу совместного труда либо быта или досуга.

Слово «дом» в это время расширяет свой семантический объем и начинает применяться как часть индивидуализирующего обозначения, передавая новую топографическую семантику. В Свердловске мы находим его применения в значениях:

— «место осуществления деловой активности организации»: Дом контор, Дом обороны, Дом связи, Дом печати, Дом промышленности;

— «место со специально обустроенными бытовыми условиями для разных групп граждан»: Дом колхозника, Дом крестьянина, Дом специали­стов, Дом старых большевиков;

— «место просвещения и культурного проведения досуга»: Дом ак­тера, Дом пионеров и школьников, Дом науки и техники, Дом культуры ме­таллургов, Дом культуры железнодорожников и др.

У слова «городок» развилась своя урбанонимическая семантика. Ес­ли обозначение «соцгород» применяют в отношении новых районов и микрорайонов только в текстах описания, однако на карте и в самих именах оно не фигурирует, то городок, передавая идею объединения зданий, сооружений для выполнения комплексного назначения, «встраивается» в имена собственные.

«Городковые» имена возникают главным образом в тридцатые годы — время увлечения архитекторов идеями конструктивизма и футури­сти­че­скими концепциями нового городского быта. «При этом не было еди­ной точки зрения на сам архитектурно-планировочный тип нового жи­ли­ща. Одни предлагали ориентироваться на рабочий поселок-ком­му­ну… другие главную роль отводили комплексным домам-коммунам с обобществлением быта, третьи считали необходимым раз­работать пе­реходный тип дома, который способствовал бы постепен­ному внедре­нию в быт новых форм» (Хан-Магомедов, 1975, с. 79). В Свердловске, где увлечение конструктивизмом было очень сильно, апробировались все подходы, и в результате появились «ведомствен­ные» кварталы и жилые комплексы разной степени сложности. Как правило, здесь интегриро­вались в одном пространстве административ­ные и жилые здания, учреждения для детей, места для бытового серви­са и для проведения досуга. Были построены Первый и Второй городок Военведа (военного ве­домства), Городок юстиции, Медицинский городок, Жилой комбинат НКВД, получивший народное название Городка чеки­стов.

Сами укрупненные названия экспериментальных построек «Фабри­ка-кухня», «Жилой комбинат», «Жилой дом Облсовета» свидетельствуют о под­чинении частного коллективному, рисуют микромодели жизни, по­стро­енной на принципах коллективизма, и уподобляют город про­из­вод­ственному механизму, чьим интересам служит его трудовое насе­ление.

За советский период топонимикон города увеличился в более чем 100 раз. К 1990-м годам на карте города зафиксировано свыше 1200 на­званий для улиц, переулков, проездов, площадей, бульваров, скверов, ал­лей, парков. Это огромный именной массив. Екатеринбургский линг­вист Ю. А. Качалкова сделала подробное описание тех семантиче­ских моделей, которые действовали в разных именных разрядах (Ка­чалкова, 2013). Используя далее ее наблюдения, мы перечислим лишь некоторые из моделей, представленных в самой многочисленной груп­пе — группе названий-посвящений:

1. Мемориальные названия — посвящения отдельным лицам: а) де­ятелям революционного движения, героям революции и Гражданской войны, партийным и хозяйственным руководителям; б) деятелям науки и искусства (русским, советским, зарубежным писателям и поэтам, а также художникам, музыкантам, композиторам, певцам); в) героям Ве­ликой Отечественной войны; г) историческим деятелям России;

2. Коллективные посвящения: а) рабочим династиям; б) професси­ям; в) социальным группам, объединенным теми или иными общими интересами; г) социально-возрастным группам; д) профессиям; д) рес­публикам и народам СССР;

3. Посвящения природным объектам Урала и Советского Союза;

4. Посвящения городам и поселкам Урала;

5. Посвящения городам СССР и городам стран социалистического содружества;

6. Посвящения памятным и праздничным датам (Качалкова, 2013, с. 91—96).

Перечень весьма репрезентативен и свидетельствует о том, что до­минирующую роль в топонимическом тексте советского времени иг­рают социально-функциональный и социально-символический коды, причем нередко они объединяются, работая на трансляцию целостного смыслового «аккорда». Например, название улица Строителей передает уважительное отношение к людям данной профессии и одновременно поддерживает мировозренческую идею ценности труда и труженика. Названия улиц Грузинская, Латышская, Монгольская не только отдают дань уважения адресатам посвящения, но и несут идею межнацио­нальной дружбы.

Нельзя не упомянуть еще об одной топонимической новации, отно­сящейся в последней трети ХХ в. Это условно-символические имена де­коративного свойства. Они призваны вызывать приятные эмоции, по­ложительные оценки, лирические, красочные либо абстрактные обра­зы, см.: переулок Лазурный, улицы Вишневая, Сиреневая, Звездная, Отрадная, Медовая и т. п.

Некоторые из декоративных топонимов направлены на отражение черт местного колорита. Для Свердловска репрезентативной в этом от­ношении является тема богатства каменных недр Урала, и она доста­точно подробно разрабатывается в городских названиях: улицы Агато­вая, Аквамариновая, Алмазная, Аметистовая, Родонитовая, Топазовая, Хру­стальная, переулки Изумрудный, Малахитовый, Тальковый, бульвар Само­цветный.

Нужно сказать, что в целом заметное распространение в свердлов­ской топонимии декоративные имена получают с 1960—1970-х годов при одновременном росте их популярности в сфере собственных имен для предприятий сферы торговли и услуг. Возможно, общая социаль­ная «оттепель» дала в этом случае старт для отхода от жестких полити­ческих и идеологических установок и побудила к творческим поискам в области урбанонимического нейминга.

Если выводить образ Свердловска, представленный в его топони­мическом отражении, то он предстает как территория мощной про­мышленной активности и город, прочно вписанный в историю Совет­ского государства - его трудовую, военную, научную, инженерно-техническую, культурную, образовательную деятельность; город, под­держивающий единые для всего государства идеологические установки и культурные ценности советского народа.

Новый Екатеринбург (1991 — по настоящее время)

Современный Екатеринбург представляет собой мегаполис с насе­лением около 1,5 млн человек. Это четвертая по величине агломерация России, третья среди наиболее развитых постиндустриальных агломе­раций наряду с Московской и Санкт-Петербургской.

Город обрел прежнее имя 24 сентября 1991 года и начал примерять его к своей постсоветской жизни. Одним их путей культурного «цити­рования» прошлого и означивания связей с дореволюционным симво­лическим капиталом могло бы стать восстановление части дореволю­ционной топонимии. Но, несмотря на бурные общественные обсужде­ния, реконструкции дореволюционных названий не произошло. Лишь отдельные топонимы — улица Мельковская и Опалихинская — были вос­становлены на карте города. Кроме того, из топонимии убрали не­сколько имен наиболее одиозных личностей, а некоторые знаковые ре­алии сегодняшней общественно-политической жизни — коммемора­ция погибшей в 1918 году в Екатеринбурге царской семьи и увековечи­вание имени первого президента России Б. Н. Ельцина — получили, напротив, топонимическое развитие. Список переименований в новом Екатеринбурге весьма краток (табл. 2).

Таблица 2

Переименования в Екатеринбурге конца ХХ — начала ХХI века

Новое название

Прежнее название

реконстр. ул. Мельковская

ул. Жданова

реконстр. ул. Опалихинская (по не­когда расположенной в ее преде­лах ул. Опалихинской)

ул. Каляева (И. П. Каляев, революционер, эсер, участник террористических актов)

ул. Данилы Зверева (в честь извест­ного уральского горщика)

ул. Голощекина (Ф. И. Голощекин — револю­ционер, член Екатеринбургского комитета РСДРП(б); считается одним из организато­ров расстрела царской семьи в подвале до­ма Ипатьева в Екатеринбурге)

ул. Высоцкого (в честь известного со­ветского барда и актера Владими­ра Высоцкого)

ул. Юровской (Римма Юровская — организа­тор молодежного коммунистического дви­жения на Урале и дочь Якова Михайловича Юровского, который был непосредствен­ным руководителем расстрела семьи Рома­новых)

ул. Бориса Ельцина

ул. 9 Января (названная в память о событиях 9 января в Петербурге, известных как «Кро­вавое воскресенье»)

ул. Царская (отрезок ул. Толмачева, рядом с Храмом-на-Крови, постро­енным на месте дома Ипатьева, где в 1918 году были расстреляны от­рекшийся царь Николай II и члены его семьи)

часть ул. Толмачева


Основной каркас топонимического ландшафта составляют имена, созданные в советское время. Продолжают свое действие в качестве привычных номинативных схем закрепившиеся тогда же наиболее продуктивные семантические модели. В первую очередь это коммемо­ра­ция с модальностью «в честь…», «во имя…», что не может не приво­дить к некоторой однообразности номинативных решений.

Однако в топонимических практиках дня сегодняшнего находят воплощение специфические черты современной социокультурной си­туации. Так, вместе с возрождением деятельности православной церкви возвращаются в городской текст имена соборов и монастырей, к сожа­лению, уже не имеющие семантической поддержки в названиях распо­ложенных рядом улиц и площадей.

Обратимся к текущим топонимическим практикам и тем росткам нового, которые отвечают интересам продвижения территории. Не стоит видеть за словом «продвижение» сугубо экономические выгоды: они, конечно же, есть, но не менее важным оказывается формирование обновленного представления о городе у его жителей — формирование интереса, при­верженности, самоидентификации — того, что связано с локальной идентичностью.

Среди городских топонимов быстро разрастается разряд ойкодомо­ни­мов — имен отдельных зданий и сооружений. Его активно пополня­ют имена бизнес-центров, торговых центров, жилых комплексов, и этот ур­ба­нонимический материал вносит в топонимический ландшафт но­вые ха­рактеристики и смыслы. Остановимся лишь на некоторых из них.

Екатеринбург сохраняет серьезные амбиции на лидерство не толь­ко в Уральском регионе, поэтому закономерно, что появление в цен­т­раль­ной части города брендируемой территории — делового кварта­ла Ека­теринбург-Сити (названного по аналогии с Москва-Сити и Лондон-Сити) — представляет собой своего рода послание, демонстрирующее амбиции уральских игроков бизнеса.

В реализации проекта Екатеринбург-Сити сочетаются интересы вла­сти и бизнеса, и показательно, что названия высотных офисных зданий в деловом квартале последовательно транслируют ключевые образы из представлений о городе в целом и о тех исторических деятелях, чьи властные полномочия и / или хозяйственная предприимчивость спо­собствовали развитию территории: бизнес-центры, башни «Исеть», «Урал», «Татищев», «Де Геннин», «Екатерина», «Демидов».

В обойме имен небоскребов, которые, по замыслу авторов проекта, должны были сформировать высотную доминанту в центре города, хо­рошо просматривается действие условно-символической номинации. С ее помощью прорисовывается историческая глубина Урала промыш­ленного и возвеличивается наследие дореволюционной деловой актив­ности.

Коммерческая застройка не подчиняется муниципальным норма­тивным документам, регламентирующим именование пространствен­ных объектов, и это обстоятельство изначально создает риски для появ­ления нелепых либо претенциозных имен. Однако находятся и такие интересные решения, которые позволяют «вживить» новое в уже со­зданный топонимический ландшафт и, более того, сделать ярче стер­тую мотивировочную семантику давно существующих названий.

Интересный пример тому — жилой комплекс (ЖК) «Квартал Ху­дожников» Комплекс построен между улицами, которые носят имена художников ‒ улица Айвазовского и улица Серова. Заданная этими имена­ми живописная тема нашла продолжение как в архитектурном реше­нии самого жилого здания, так и в дизайне его внутреннего простран­ства. В подъездах разместилась галерея портретов художников: И. Ай­вазовского, В. Серова, А. Саврасова, И. Шишкина, И. Левитана, А. Ку­инджи. В каждом подъезде — портрет художника и его изречение. Та­ким образом, ключевой мотив — тема живописи, отраженная в мемо­риально-символических названий улиц, получила развитие в синкре­тическом соединении живописи и архитектуры и реализовалась в по­лисемиотическом локальном микротексте (Голомидова, 2019, с. 20—21).

В новом Екатеринбурге есть запрос на интеграцию исторического контекста в современное пространство, поэтому удачный нейминг мо­жет связать архитектурный и топонимический «антиквариат». Как это происходит в названии ЖК «Макаровский», расположенного возле Ма­каровского моста и Макаровской мельницы (построены в ХIХ веке). Стро­ительство комплекса велось параллельно с капитальной рекон­струкци­ей Макаровского моста, а помещение Макаровской мельницы во­шло в тер­риторию жилого квартала. Сейчас на этажах реновированной мельни­цы расположились видовые пентхаусы с окнами на городской пруд. Зонтичное имя «Макаровский» в этом случае связало все знаки ис­тори­ческого и современного пространства.

Аналогично обстоят дела с названием «Мельница» для ЖК, вклю­чившего в свое пространства отреставрированное здание старинной мельницы Борчанинова-Первушина.

Семиотическое связывание фрагментов территории, исторические корни которого уходят в предшествующий опыт, в новейшее время продолжает блочное называние, когда обширный район девелоперско­го освоения изначально создается в технологии брендинга, и общая его концепция поддерживается и развивается названиями улиц, бульваров и досуговых зон.

Современная урбанонимия Екатеринбурга демонстрирует попу­лярность коммеморативного и условно-символического называние, но развернутого в большей степени к фактам региональной истории и культуры.

В топонимическом означивании сохраняется тенденция семантиче­ского «связывания» урбанонимов и создания семиотических ансамблей, в которых архитектурно-планировочный образ места завершается и дорисовывается именами собственными его объектов.

Топонимический текст представляет городское пространство дина­мичным, расширяющимся, быстро обновляемым, сочетающим знаки разных исторических слоев, которые могут диссонировать, но могут и дополнять и обогащать друг друга.

Образ города раскрывается в характеристиках мегаполиса, встроен­ного в жизнь региона и страны, открытого влиянию разных культур, обладающего сильными производственными традициями и одновре­менно трансформирующегося в сервисный и креативный глобальный город. Отчасти его урбанонимический портрет содержит черты семио­тической пестроты и противоречий, отчасти показывает постепенное обретение идентичности, в которой синтезируется прошлый и совре­менный опыт.

5. Заключение

Рассмотренный материал позволяет утверждать, что движение то­понимического хронотопа обусловлено как внешними, так и внутрен­ними факторами. В то время как внешние факторы лежат на поверхно­сти и напрямую диктуются условиями социальной жизни, внутренние факторы кроются в аккумулирующий способности самой топонимиче­ской системы накапливать и преобразовывать информацию. Внутри каждого из хронотопических срезов состояние топонимиконов не оста­ется стабильным. Каждый виток сопровождается внутренним развити­ем и появлением вариантов, отклоняющихся от прежних моделей.

В топонимии дореволюционного города наблюдается развитие со­циально-функционального кода в сторону усиления коммеморации, в то время как социально-символический код продуцирует условно-символическую номинацию экспрессивного характера. Этот опыт со­хранится в культуре и, несмотря на радикальную перестройку обще­ственного сознания в советское время, будет продолжен в топонимиче­ских практиках.

Смешение посвящения и условно-символического именования к концу советского периода развивает новые варианты именования, ко­торые несут в себе синкретичные смыслы. Они, в свою очередь, перехо­дят по наследству в новейшее время и продолжают развитие уже в ка­честве инструментов вербально-имиджевого нейминга и активно соче­таются с невербальными знаковыми формами.

Образ Екатеринбурга в топонимическом тексте, движущемся на протяжении 300-летней истории города, развивается от частицы горно­заводской цивилизации к мегаполису, включенному в глобальные про­цессы. Однако сохранение в урбанонимах некоторых смысловых доми­нант прошлого свидетельствует об их значимости для формирования современной территориальной идентичности. Выраженная в топони­мическом тексте, она показывает город в специфических свойствах его «уральскости».

Reference

Anisimov, N. O., 2018. City in discourse of semiotics. Juvenis scientia, 12, pp. 33—35, https://doi.org/10.32415/jscientia.2018.12.09 (in Russ.).

Artamonova, I., 2013. How the names of Yekaterinburg streets changed. Oblast­naya gazeta [Regional newspaper]. Available at: https://www.oblgazeta.ru/society/ 12196/ [Accessed 15 November 2022] (in Russ.).

Baraboshina, N. V., 2013. Khronotop malogo goroda: Buzuluk — kul’turnoe pogra­nich’e [Chronotope of a small town: Buzuluk — cultural frontier]. PhD thesis. Saransk (in Russ.).

Berezovich, E. L., 1995. Toponymic space as a text. In: Ezhegodnik Nauchno-issle­do­vatel'skogo instituta russkoi kul'tury. 1994 [Yearbook of the Scientific Research Institute of Russian Culture. 1994]. Ekaterinburg, pp. 86—95 (in Russ.).

Bulygina, E. Yu. and Tripol'skaya, T. A., 2015. Yazyk gorodskogo prostranstva: slo­var’, karta, tekst [The language of urban space: dictionary, map, text]. Moscow (in Russ.).

Burlina, E. Y., 2017. “So many cities so many chronotopes”. Spatial-temporal di­agnostics of the city. International Research Journal, 09 (63), pp. 103—108, https://doi. org/10.23670/IRJ.2017.63.035 (in Russ.).

Chirkov, S., 2020. Naming of the city. Why do streets change names. Gorodskoe media ETV [Urban Media ETV]. Available at: https://art-oleg.blogspot.com/2020/ 11/blog-post_8.html [Accessed 15 November 2022] (in Russ.).

Golomidova, M. V., 1995. The image of space and spatial images in the names of old Yekaterinburg. In: Ezhegodnik Nauchno-issledovatel’skogo instituta russkoi kul’tury. 1994 [Yearbook of the Scientific Research Institute of Russian Culture. 1994]. Ekate­rinburg, pp. 19—25 (in Russ.).

Golomidova, M. V., 2019. Urbanonyms as a resource of management of urban space perception. Communication Studies (Russia), 6 (1), pp. 11—30, https://doi.org/ 10.25513/2413-6182.2019.6(1).11-30 (in Russ.).

Ivanov, A., 2022. Khrebet Rossii [The Backbone of Russia]. Moscow (in Russ.).

Ivanov, Vyach. Vs., 1986. Towards the Semiotic Study of the cultural history of the Big City. Trudy po znakovym sistemam (Uchenye zapiski Tartuskogo gosudarstvennogo universiteta. Vyp. 720) [Sign Systems Studies (Scientific letters of The University of Tartu. Issue 720)]. Tartu, pp. 7—24 (in Russ.).

Kachalkova, Yu. А., 2013. Urbanonymic space of contemporary Ekaterinburg (of­ficial names). Voprosy onomastiki [Problems of Onomastics], 1 (14), pp. 88—104 (in Russ.).

Kasatkina, S. S., 2015. The relationship of traditional and systemic-semiotic ap­proaches to the typology of urban space of Russia in philosophical interpretation. News of Higher Schools. Series “Humanities”, 6 (3), pp. 195—198 (in Russ.).

Khan-Magomedov, S. O., 1975. Architecture of residential buildings. 1917—1932. In: N. V. Baranov, ed. Vseobshchaya istoriya arkhitektury. Tom 12. Kniga pervaya. Ar­khi­tektura SSSR [General history of architecture. Volume 12. The first book. Architectu­re of the USSR]. Moscow, pp. 78—97 (in Russ.).

Lotman, Yu. M., 1984. The symbolism of St. Petersburg and the problems of the semiotics of the city. In: Trudy po znakovym sistemam. Semiotika goroda i gorodskoi kul'tury. [Sign Systems Studies. Semiotics of the city and urban culture], 18. Tartu, pp. 30—45 (in Russ.).

Lotman, Yu. M., 1992. A symbol in the cultural system. In: Yu. M. Lotman, ed. Iz­brannye stat'i v trekh tomakh. T. 1. Stat’i po semiotike i topologii kul’tury [Selected articles in three volumes. Vol. 1. Articles on semiotics and topology of culture]. Tallinn, pp. 191—199 (in Russ.).

Marin, A., 2012. Bordering Time in the Cityscape. Toponymic Changes as Tempo­ral Boundary-Making: Street Renaming in Leningrad/St. Petersburg. Geopolitics, 17 (1), pp. 192—216, https://doi.org/10.1080/14650045.2011.574652.

Mitin, I. I., 2008. Place as Palimpsest. 60 Parallel, 4 (31), pp. 20—25 (in Russ.).

Mitin, I. I., 2022. City as palimpsest: from a metaphor within Historical Geogra­phy towards a semiotic model of place management. Chelovek: obraz i sushchnost’. Gu­ma­nitarnye aspekty [Human Being: Image and Essence. Humanitarian Aspects], 1 (49), pp. 108—125. https://doi.org/10.31249/chel/2022.01.06 (in Russ.).

Podol'skaya, N. V., 1988. Slovar’ russkoi onomasticheskoi terminologii [Dictionary of Russian Onomastic Terminology]. 2nd ed. Moscow (in Russ.).

Sharifullin, B. Ya., 2007. Language space: language life and the communicative en­vironment of the city. In: Yazyk goroda: Materialy Mezhdunarodnoi nauchno-prak­ticheskoi konferentsii [The language of the city: Materials of the International Scientific and Practical Conference]. Biysk, pp. 45—50 (in Russ.).

Sverchkov, D., 2014. Why did Yekaterinburg turn into Sverdlovsk 90 years ago? Komsomol’skaya Pravda [Komsomolskaya Pravda]. Available at:https://www.ural. kp.ru/daily/26296/3173845/ [Accessed 15 November 2022] (in Russ.).

Toporov, V. N., 2003. Peterburgskii tekst russkoi literatury [The Petersburg text of Russian literature]. St. Petersburg (in Russ.).

Uspenskii, B. A. and Lotman, Yu. M., 1976. Echoes of the concept of “Moscow the Third Rome” in the ideology of Peter the Great (on the problem of medieval tradition in Baroque culture). In: Kul’turnoe nasledie Drevnei Rusi (Istoki. Stanovlenie. Traditsii) [The cultural heritage of Ancient Russia (Origins. Becoming. Traditions)]. Moscow, pp. 236—249 (in Russ.).

Zorina, L. I. and Slukin, V. M., 2005. Ulitsy i ploshchadi starogo Ekaterinburga [Streets and squares of old Yekaterinburg]. Ekaterinburg (in Russ.).