Slovo.ru: Baltic accent

2020 Vol. 11 №4

Back to the list Download the article
ENG
Сохранить XML для: JATS (вып.)
RUS
Сохранить XML для: JATS (вып.)

Formal terms of reproach in Russian discourse

Abstract

This article is concerned with the formal terms of reproach in Russian discourse and the corpus methods of their identification. Theoretically, it builds on the thesis that there are ‘true’ reproaches that can function autonomously in discourse and be adequately understood outside their context. Practically, the article describes the corpus search for formal terms of reproach. Methodologically, it abandons the synthetic outlook of pragmalinguistics, which dominates Russian linguistics, and treats reproach as a strictly linguistic object that has dis­cursive manifestations. This approach uses methods of corpus linguistics, which ‘visualise’ abstract models through arrays of real-life language data.

Full text

Введение

Огромная значимость Германии для России нашла отражение во множестве текстов русской словесности, породивших в дальнейшем литературоведческую рефлексию, направленную на осмысление фе­номена немецкости в русской литературе и, шире, культуре как семио­тических системах. Одним из направлений анализа этого феномена выступили исследования, посвященные проблематике образов немцев и немецкого пространства в отечественной литературе. В качестве примеров подобного анализа можно назвать работы зарубежных (Müntjes, 1971; Boden, 1982; Энгель, 2007) и отечественных (Оболенская, 2000; Lebedeva, Yanushkevich, 2000; Asadowski, Lavrov, 2006; Морозова, 2008; Ильченко, Аксенова, 2016; Жданов, 2019) авторов. В свою очередь, частный вариант репрезентации пространства Германии в русской ли­тературе — образы немецких (и бывших немецкими) городов — также выступает объектом исследования (Ильченко, Пепеляева, 2015; Далкы­лыч, 2015; Жданов, 2017; Пауткин, 2017).

Несмотря на наличие этих и многих других работ по простран­ственности Германии в русской словесности, в данном исследователь­ском поле еще наблюдаются лакуны, во многом обусловленные объе­мом отечественного текстового материала, связанного с немецкостью. В частности, еще недостаточно изучен образ Германии в творчестве Н. И. Греча, автора не только эпистолярного романа «Путешествие в Германию», но и произведений в рамках путевой прозы. Одно из по­следних — травелог «Действительная поездка в Германию в 1835 году» (другой вариант названия «28 дней за границею, или Действительная поездка в Германию Николая Греча») выступает материалом нашего исследования.

Следует отметить, что хотя эти путевые письма и анализируются, например, в вышеуказанной работе Н. М. Ильченко и М. В. Аксеновой, данное произведение рассматривается ими наряду с иными гречевски­ми текстуальными источниками. Кроме того, в статье речь идет об об­разе Германии в целом, представляя последний лишь в общих чертах. В этом смысле наша работа может рассматриваться в качестве дополне­ния и углубления темы «германской» пространственности в текстах Греча и сосредоточена преимущественно на образах двух немецких го­родов в «Действительной поездке…», а именно Любека и Гамбурга. За рамки данного исследования выведен образ Берлина.

При этом наш анализ требует ряда предварительных замечаний, в рамках которых образы немецких урбанистических локусов рассмат­риваются как мезоуровень репрезентации немецкой пространственно­сти по отношению к макроуровню — образу Германии в целом.

Город является семиотически «богатым» объектом, выступающим значимым элементом пространственной структуры текста. В частности, согласно В. Г. Щукину, «образ города как целого тоже может послужить метафорой, например, в соответствии с древней традицией отождеств­ления города и мира, микро- и макрокосма», актуализируясь в тексте в качестве модели «“мандального”, идеально упорядоченного, гармо­нич­но­го мира», противопоставленного «хаосу, недостатку цивилизо­ван­но­сти по ту сторону городских стен» (Щукин, 2014, с. 16).

Отметив эти значимые для локуса города характеристики, выра­женные через оппозиции «внутренний — внешний» и «упорядочен­ный — хаотический», перейдем на макроуровень организации «гер­манского» пространства в тексте, который также может быть обозначен термином «мирообраз Германии» (Lebedeva, Yanushkevich, 2000). В по­следнем весьма значительное место занимает идиллический элемент (Жданов, 2019, с. 44). С одной стороны, он инспирирован сентимента­листским нарративом, в рамках которого стремящийся к созерцатель­ному наслаждению повествователь склонен выискивать идиллию обла­гороженной природы где только возможно. С другой — сама простран­ственная природа раздробленной на множество земель (до второй по­ловины позапрошлого века) Германии провоцирует замыкание взгляда путешественника-нарратора на закрытых упорядоченных и уютных локусах — всевозможных немецких городках, деревеньках и местечках: «…образ идиллической (или же туманно-романтической) Германии просуществует в русской культуре примерно до середины XIX, до того момента, как “мозаика” отдельных малозначимых в европейской поли­тике немецких земель начнет складываться в образ единой милита­ристской империи» (Жданов, 2019, с. 49). Соответственно, множество тек­стов русской словесности указанного периода транслируют идил­личе­скую упорядоченность в качестве основной характеристики (или мотива с литературоведческой точки зрения) германского простран­ства.

Таким образом, возникает целый ряд вложенных друг друга подоб­ных пространств, где немецкий город изоморфен Германии, выступая своего рода синекдохой германского мира. В свою очередь, урбанисти­ческие сублокусы (улицы, площади, дома, городского сада и т. п.) на пространственном микроуровне также транслируют сходное значение упорядоченности-идилличности. Исходя из этой предпосылки, рас­смотрим конкретные локальные варианты актуализации мотива упо­рядоченности в тексте «Действительной поездки…».

Любек как ахронная идиллия

Любек выступает в гречевских путевых письмах как центр упорядо­ченности, окруженный неупорядоченным, опасным или неудобным пространством. Так, «странствие» на пароходе по реке Трава из Траве­мюнде в Любек, хотя длится два часа, является, по мнению автора, «скучнее, затруднительнее и даже опаснее четырехсуточного плава­ния» по морю из Петербурга до границ Германии, поскольку «в Траве много отмелей и вбитых в реку свай, которых должно было рачительно избегать»[2] (с. 238). Но и сухопутный путь из Любека в Гамбург марки­рован мотивом неудобства:
Выехав из Любека, мы катились версты две по хорошему шоссе; но вдруг белый с красными полосками шлагбаум возвестил нам о вступлении нашем в Датские владения... Пошли толчки, пинки. Дорога в некоторых местах не вымощена, а выложена по средине крупным булыжником, кото­рый очень часто расступается под колесами и накренивает экипаж. Едучи же краем, того и смотри, что опрокинешься в канаву (с. 248)

При этом Любек — эксцентрический и лиминальный локус не толь­ко в том смысле, что находится на условной границе между морем и зем­лей, но и в силу своего геополитического значения. На момент на­писания травелога он был вольным германским городом, тогда как Голш­тиния принадлежала датчанам. Отсюда мотив противостояния дат­ского и немецкого (прусского) элементов, актуализированный в пространстве дороги: «Самые дурные дороги в северной Германии пролегают по датским владениям. …из Берлина едешь в Гамбург, чрез Пруссию и мекленбургские владения, по прекраснейшему шоссе, но с Бойценбурга начинается головоломная езда чрез Лауэнбургскую об­ласть, принадлежащую Дании, и продолжается до начала Гамбургской земли... Жители пограничных Датских областей боятся лишиться до­хода за провоз товаров чрез их местечки, когда Ганзейские города будут иметь между собою и Пруссиею легкое и удобное сообщение» (с. 249). В связи с этим раздробленность и суженность немецкого пространства противопоставляется русскому простору: «Странно нашему брату… ездить по этим чрезполосным владениям! Привыкши к нашему рус­скому раздолью, никак не можешь вместить в голову мысль, что… на этом конце аллеи царствует Фридрих VI, а на другой Господин бюр­гермейстер Абендрот» (с. 292). Заметим также, что, несмотря на фор­мальный датский статус, перед нами за пределами локуса ужасной до­роги предстает все та же идиллическая изобильная и визуально при­влекательная рустикальная Германия в ее голштинском варианте: «…любовались мы сельскими усадьбами по дороге. Опрятные домики, с светлыми окнами, окруженные садами, в которых цветут пышные ро­зы, казались нам не крестьянскими избами, а загородными домами за­житочных граждан» (с. 248). Кроме того, подчеркнем, что эксцентрич­ный локус Любека в гречевском тексте лишен эсхатологического эле­мента в отличие, например, от локуса Петербурга в русской литерату­ре. Как представляется, это связано с закрытостью и ахронностью лю­бекской идиллии. Петербургский текст в целом неидилличен, импер­ская столица — место, открытое как на Восток, воплощенный просто­рами России, так и на Запад — «окно в Европу». В этом смысле закры­тому, «анклавному» Любеку легче сопротивляться влиянию внешнего хаотического, энтропийного пространства.

В описании самого Любека идиллический элемент оказывается непосредственно связанным c историческим. Здесь не просто «город­ская архитектура хранит в себе живой образ старины» (Щукин, 2014, с. 15), но весь город представляет собой «хрономобиль», переносящий путешественника-наблюдателя в немецкое Средневековье с его готиче­ской застройкой: «Улицы узкие. Домы высокие с узорчатыми крышами. Все что-то старинное, дикое, готическое» (с. 238). Своей ахронностью Любек контрастирует с современностью XIX столетия, оставшейся за границами локуса. В связи с резкостью этого перехода в тексте актуали­зируются три характерных мотива, маркирующих ощущение нереаль­ности / инореальности созерцаемого. Во-первых, это мотив города-картины. Любек представляется русскому писателю как «картина пат­риархальной Германии во всей своей прелести» (с. 239). Горожане же кажутся сошедшими с полотен мастеров Северного Возрождения: «…здесь, в Любеке, между самым простым народом найдете лица, со­вершенно схожие с теми, которые за несколько сот лет писаны Голь­бейном и Кранахом» (с. 240). Сходные ощущения возникают у Греча при выходе из любекской соборной церкви, где он наблюдал картины[3], приписываемые Гансу Гемлингу[4]: «На лугу играли миловидные дети; торговцы и торговки проходили по улице; на площадке учился взвод солдат. Мне чудилось… что изображения, виденные мною в церкви, сняты не за триста или четыреста лет пред сим, а третьего дня, вчера, сегодня, с этих самых лиц, которые теперь мне встречаются» (с. 246).

Подобная ориентированность на восприятие реальности Германии как идиллического зрелища, то есть преломленной через эстетику изящного визуальности, часто встречается в сентименталистском нар­ративе[5] (например, в карамзинских «Письмах русского путешественни­ка»). В этом плане следует согласиться с мнением В. В. Мароши об «иде­альном ландшафте» в русском травелоге XIX века как «прежде всего “приятном месте” (“locus amoenus”)», вызывающем в путешественнике «специфическую эмоциональную и эстетическую рефлексию красоты» и обеспечивающем «комфортность его локального передвижения и обустройства» (Мароши, 2016, с. 38). Попав в такой локус, Греч предает­ся визуальной практике фланера, «бескорыстному созерцанию», осо­бому «интересу ко всему окружающему, который довлеет себе» (Ан­циферов, 2014, с. 333).

Во-вторых, перемещение в ахронный Любек актуализирует в тексте мотив «волшебного путешествия»[6]: «Я был перенесен, как бы действи­ем волшебного жезла, из нашего юного, великолепного, светлого Пе­тербурга[7] в средину старинной Ганзы, живой доныне своими нравами, обычаями и поверьями» (с. 238). В этом же фрагменте фиксируется противопоставление Любека и Петербурга на основании антропной, по сути, оппозиции «юность — старость».

В то же время эта старость Любека не означает дряхлость и мор­тальность. В циклическом мирке идиллии с его беспрерывной связью поколений историческое прошлое присутствует в настоящем, остается живым: «Предо мною возвышался ряд домов высоких, узких, островер­хих, с разнообразными вычурными украшениями и надписями о по­строении и возобновлении их в XV и XVI веке, но чистых, миловидных, уютных» (с. 239). Темпоральная синкретичность выражена также в со­седстве на улице разных поколений (детей, взрослых, стариков) и в описании «солдат ганзеатического легиона»: «…не те старинные кари­катуры, которыми славились имперские города во время оно. Выправка их… не наша молодецкая, но они бодры, поворотливы…» (с. 242).

В-третьих, ахронный Любек маркируется мотивом театральности: «Точно будто я вошел в Михайловский Театр, и поднялась завеса в немецком представлении!» (с. 238). Городская улица в этом смысле упо­добляется в пространном описании театральной сцене с множеством горожан-статистов:

Вот растворяется широкая дверь в нижнем жилье одного дома; выходит чистенькая, в белом чепчике, старушка, садится на скамейке подле ворот, под густою липою, вынимает из корзиночки чулок, и начинает вязать[8], по­сматривая на прохожих, а их было еще немного: школьник с книгами под мышкою, служанка с плетеною на руке корзинкою, водонос с полными ведрами. Но вот является знакомка: обе почтенные гражданки раскланива­ются; старушка приглашает новоприбывшую занять место подле нее; они садятся друг подле друга, и быстрые движения губ их, едва поспевающих за движением чулочных спичек, доказываюсь, что время у них не проходит по-пустому. Улица оживляется более и более: отпираются дома, лавки; изо всех ворот и дверей выходят служанки, и начинают чистить и обмывать мо­стовую (с. 239—240)

Перед нами развертывается, по сути, городская идиллия, где лю­бекцы уже не люди, а скорее наделенные типажными чертами персо­нажи, не индивиды, а часть синкретичного пространства. Кроме того, вид чистящих мостовую «опрятненьких, беленьких» «служаночек» вы­зывает у Греча сожаление, «что не берут отсюда на наши театры стати­сток для немых ролей» (с. 240).

Здесь в концентрированной форме предстает также мотив чистоты, связанный с мотивом привлекательности идиллического локуса. В дру­гом любекском эпизоде упомянуты улицы, «приятные на взгляд опрят­ностью» (с. 242), то есть субъекты сходны в этом плане с объектами, го­рожане — с городским пространством. Сравните также с мотивом по­чтенности, общим для образов старушек и локусов: «почтенные граж­данки» (с. 240), улицы и площади города, «почтенные своею непод­дельною стариною» (с. 240).

Итак, любекский текст Греча воспроизводит устойчивый ряд моти­вов, связанных с идиллическим локусом: чистота, уют, миловидность.

К ним же относится и мотив упорядоченности, временнóй (зацик­ленность жизни, ее неизменность) и пространственной (все находится на надлежащих местах). Так, описывая устройство любекского дома, автор упоминает «ургийный» локус Hausflur, «род сарая, или больших сеней», где «хозяин обыкновенно занимается своим ремеслом, произво­дятся многие домашние работы, лежать громоздкая вещи и т. п. Опрят­ность и порядок там удивительные» (с. 240). Демиприродность идил­лии дома выражается в наличии при нем «небольшого садика» (с. 240).

К идиллическому ряду может быть отнесен и мотив миниатюрно­сти немецкого пространства, выраженный через употребление прила­гательного «небольшой», а также существительных с уменьшительно-ласкательными суффиксами: «садик», «корзиночка», «служаночки».

Наконец, идиллия характеризуется бесконфликтностью, отсутстви­ем опасности. В Любеке «все двери стоят настежь», потому что «воров­ство» здесь «вещь почти вовсе неслыханная и… полиция совершенно ограждает мирных жителей» (с. 241—242). Кроме того, сглажены в про­странстве города и религиозные конфликты, что актуализировано в описании церкви Св. Марии: «Эта церковь… построена во время вла­дычества Католического Исповедания, но в ней нет следов того пури­танского фанатизма, с которым католические храмы превращены в протестантские в Женеве и Лозанне. Католические образа, изваяния, надписи сохранились в целости и тщательно поддерживаются. Изме­нена только форма престола, и вынесены исповедные… Таким образом, в здешних церквах уцелели многие достопамятности средних веков, истребленные в других странах протестантских» (с. 243).

Небольшие изменения средневекового порядка касаются также ло­куса погреба городского совета, «необходимой принадлежности всякой Германской ратуши»: здесь «хранилось, в течение столетий, заповедное вино и отпускалось только при больших случаях и для больных. В ны­нешние времена это просто погреб, как и всякой другой» (с. 242—243). В церкви Св. Марии модернизированы «астрономические часы, соору­женные в 1405 году неизвестным художником, исправленные потом по системе Коперника и в 1809 снабженные столетним календарем» (с. 243—244). Все остальное неизменно, что выражает образ движущихся фигур этих часов: каждый день в полдень «курфирсты бывшей Рим­ской Империи» продолжают кланяться императору (с. 244). Не пре­кращается танец мертвых на церковной картине, любопытной «осо­бенно потому, что дает точное понятие о костюмах средних веков» (с. 244). Погружая читателя в атмосферу «седой старины» Любека, Греч также пересказывает легенду, связанную с гербом города, участниками которой выступают волшебный олень с драгоценным ожерельем, Карл Великий и герцог Генрих Лев.

Гамбург как осовремененная идиллия

Если относительно небольшой старинный Любек изображен в «Действительной поездке…» ахронной идиллией, то в описании со­временного делового Гамбурга немецкая пространственная идиллич­ность неизбежно претерпевает изменения. Эта темпоральная оппози­ционность Любека и Гамбурга фиксируется самим автором: «Первый взгляд на Любек возбуждает в путешественнике воспоминания о по­чтенной старине, а картина Гамбурга, деятельного, шумного, обнов­ленного, радует настоящим» (с. 251).

Идиллией в прямом смысле можно назвать различные демипри­родные гамбургские пространства, в частности городские предместья, то есть периферийные локусы. Их, как и любекское пространство, ха­рактеризуют мотивы чистоты, света, покоя, семейности, привлекатель­ности и миниатюрности: «…пошли загородные домики, составляющие предместие Гамбурга… Из-за чистых окон, уставленных цветочными горшками, светятся огни. Перед домами тянутся рядом густые липы. Какое-то выражение тишины, спокойствия и довольства выглядывало из каждого окна» (с. 249); «Предместия Гамбурга состоят из непрерыв­ного ряда невысоких домов… необыкновенно опрятных и уютных. Из-за светлых стекол в окне видны товары или произведения жильца… У другого окна сидит хозяйка в чистом платье, в беленьком чепчике; во­круг нее играют миловидные, здоровые дети; на окне пышные розы; в клетке канарейки... Улицы хорошо вымощены, ежедневно выметены» (с. 267). При этом сам автор на эксплицитном уровне фиксирует сме­шение в своем сознании образов реального, наблюдаемого простран­ства и литературного пространства идиллии: «Прогуливаясь по пред­местью Святого Георгия, я воображал себя перенесенным в город, по­строенный на основании Геснеровых идиллий» (с. 267). Помимо выше­означенного предместья, в «Действительной поездке…» названо еще несколько знаковых идиллических локусов («гульбищ и окрестностей Гамбурга» (с. 284)): местность по внешнему Альстеру и около принад­лежащего на тот момент Дании города Альтоны, Ренвилев сад, Флотт­бек, Ниенштедтен, сад Баура в Докенгудене, деревни Эмсбюттель, Эп­пендорф, Бланкенезе. Причем деревни, за исключением последней, изображены как не рустикальный, а субурбальный ландшафт: «Не го­ворю, сельскими видами: здесь, как и в других ближайших окрестно­стях Гамбурга, преимуществуют загородные дома гамбургских патри­циев, банкиров, негоциантов; везде можно найти чистые и обильные земными благами гостиницы» (с. 284—285). Сюда «ежедневно» приез­жают «изо всех ворот города» «большие фуры, наполненные хорошо одетыми людьми»; «здесь можно нанять, за небольшую плату, очень хорошенький летний домик» (с. 285). Все эти локусы наделены ком­плиментарными характеристиками: «гульбища и окрестности» «пре­лестны и разнообразны»; «красивые сельские виды» (с. 262); «прекрас­ные виды, представляющиеся со всех сторон» (с. 284); «вид прелест­нейший» (с. 292); «прекрасные липовые аллеи, окружающие Гамбург» (с. 287); «отличнейшие гамбургские загородные дома и сады» (с. 289); «дома и парки», «один другого красивее и великолепнее» (с. 292); «пре­красный сад», «большой, великолепный дом с бельведером» (с. 293).

Вообще, локусы аллей, садов, парков доминируют в описании де­миприродного ландшафта Гамбурга. В них сосредоточены мотивы пользы, уюта, привлекательности. Так, липовые аллеи вокруг города «дают отрадную тень, очищают воздух, прельщают глаза» (с. 288). Па­норамное описание цепи садов и парков вдоль Эльбы можно в прин­ципе рассматривать как образчик сентименталистского мирообраза Германии: «…аллеи, рощи, поляны спускаются по крутому берегу, до воды. Сверху вид прелестнейший. Величавая Эльба катит струи свои между зелеными, цветущими берегами; сотни разных судов летят под распущенными парусами. Куксгавенский пароход, как истый Гамбург­ский гражданин, куря трубку, смеется их усилиям и оставляет их за со­бою» (с. 292). Отметим в этом фрагменте характерный для пронизан­ной антропностью идиллии синкретизм живой и неживой природы, когда пароход уподобляется горожанину.

Особый вариант идиллического демиприродного локуса представ­лен кладбищем, которое автор сначала принимает за «прекрасный сад» (с. 282). Оно упорядочено, «разгорожено на отделения, по приходам города» (с. 286), благоустроено: «Дорожки усыпаны песком. На многих памятниках висят свежие венки» (с. 287); есть специальные дома «для помещения в них мертвых тел до погребения» «для предупреждения ужасных случаев погребения мнимоумерших» (с. 286—287). В итоге мортальность кладбища оказывается существенно ослаблена. В соответ­ствии с темпоральным синкретизмом идиллии это пространство живой памяти, наполненное при этом множеством витально-вегетативных об­разов: «Кладбища усажены тенистыми аллеями, густыми кустами, по­крыты миллионами цветов» (с. 287). В целом локус маркирован моти­вами сакральности и привлекательности: «красота и святость места» (Там же).

Мотив бессмертия, инспирированного как христианскими пред­ставлениями, так и идеей бессмертия великого человека[9] в людской па­мяти, актуализированы автором в описании могилы Клопштока «под высокою густою липою» (Там же) на «сельском кладбище» в датском тогда Оттенсене под Альтоной. Так, Греч описывает надгробие жены немецкого поэта, приводя надпись, сочиненную последним: «…Saat, von Gott gesäet, am Tage der Garben zu reifen, т. е.: Семя, посеянное Богом, да созреет в день жатвы» (с. 291). Здесь мы имеем дело с вегетативной ме­тафорой, связанной с мотивом воскрешения. Кроме того, автор указы­вает, что на могиле Клопштока и его супруги висят «свежие цветочные венки» и «жители Гамбурга и Альтоны свято чтут память великого со­отечественника» (с. 291). С образом липы (как типичного для немецкого ландшафта дерева и в то же время дерева — спутника человека) также связана «прекрасная деревня Гарвстегуде» под Гамбургом, где жил и умер немецкий поэт Гагедорн. Его «любимое место отдохновения», со­гласно Гречу, «было под густою липою», которая после смерти Гаге­дорна «была раздроблена грозою» (с. 302). При этом автор остраняет и несколько снижает образы липы и немецкого поэта с помощью «преза­бавного анекдота» о близоруком Гагедорне, долгое время считавшем липу дубом и воспевшем дерево «под именем дуба в одной своей оде»; «Гагедорн очень горевал об этом промахе и во втором издании книги своей напечатал Linde, вместо Eiche» (с. 302).

Наряду с образом липы образ куста роз[10] служит контаминации ло­кусов дома и сада, а также города и сада: «пышные розы» цветут в садах крестьян (с. 248) и на окнах домов в гамбургском пригороде (с. 267). У многих прохожих «краснеется в петлице» «роза или гвоздика» (с. 268). Также «городской вал» Гамбурга покрыт «зеленью, деревьями и мил­лионами роз» (с. 264). В результате актуализируется образ зеленого го­рода-сада, тесно связанного с идиллией: «Я приехал ныне в Германию в самое цветущее время. Все сады, бульвары, окна, палисадники красова­лись пышными цветами» (с. 268).

Центром сосредоточения идиллического элемента внутри города является «прекрасное гульбище Jungfernstieg», характеризующееся та­кими мотивами, как привлекательность[11] (все смотрится «мило и при­влекательно» (с. 251); «картина несравненная» (с. 264); «благообразные» (с. 262) дома; «великолепные» (с. 251) здания; превращенный в «пре­краснейшее гульбище» (с. 262) городской вал; «прекрасный» (с. 264) мост), простор («широкий бульвар», «большие» дома (с. 262), «боль­шой» (с. 251) водоем), чистота («чистый» (с. 262) водоем), вегетативность («бульвар, усаженный густыми липами» (с. 262)), наполненность людь­ми / витальность («бульвар, кипящий народом» (с. 251); «Бульвар с утра до ночи покрыт народом. Одни прогуливаются, другие спешат по де­лам» (с. 264)).

Локус полной людьми улицы типичен для гречевского изображе­ния Гамбурга в целом. С одной стороны, наполненность людьми мож­но трактовать как маркер идиллии, с другой — это знак активного, дея­тельного пространства, отличного от ахронного Любека. Если образа последнего статичен, то Гамбург характеризует мотив беспрестанного дви­жения / кипения: «движение многолюдного, шумного» города (с. 264); «движение богатого торгового немецкого города, кипящего жиз­нию и деятельностью… Народ на улицах волнуется беспрерывно» (с. 253—254). Особенно ярко этот мотив проявляется в описании гам­бург­ской биржи, центра деловой активности: «Тысячи людей… боль­шая часть с сигарами[12] во рту… толпились на бирже и в окрестных улицах» (с. 255).

К маркерам идиллии может быть отнесен и мотив гамбургского изо­билия. Автор особо упоминает «сытный Гамбургский стол, извест­ный во всей Германии» (с. 250); «Более всего поразительно и приятно для приезжего в Гамбург — общее довольство. …на лице каждого Гамбургца написано: я сыт» (с. 266). При этом изобилие принимает по­рой степень чрезмерности, подается как чревоугодие, впрочем, не силь­но порицаемое автором: «Врачи… живут преимущественно при помо­щи Гамбургского обжорства. Тот не есть истинный сын древней Гам­монии, кто раза два в неделю не испортит себе желудка» (с. 289). Общее довольство города также выражается, по Гречу, в отсутствии «черни» и нищих, то есть маргиналов (с. 266), что выгодно отличает Гамбург от Парижа или Лондона. Кроме того, дешевизна товаров в Гамбурге соче­та­ется с высокой оплатой труда мастеровых: «В Гамбурге дешевы все вещи, все потребности жизни: дорога только работа рук че­ловеческих. <…> тамошние мастеровые живут припеваючи» (с. 267).

Вообще, «город как целое может выступать в словесно-художе­ст­венном произведении как парабола некоего комплекса свойств — например, национальной… добродетели…» (Щукин, 2014, с. 11—12). В этом смысле Гамбург воплощает немецкость в ее бюргерском вариан­те[13], связанном с любовью к порядку, умеренностью, трудолю­бием, вы­текающими из протестантского этоса. Как подчеркивает Греч, местный «простой народ деятелен, весел и вежлив» (с. 266). Немецкость находит выражение в ландшафте Jungfernstieg, описание которого автор остра­няет, упоминая, что новая часть гульбища «идет не прямо, но в послед­ней трети, по длине своей, сворачивает чувствительно влево. Эта кри­визна есть свидетельство Немецкой прямоты» (с. 263). Дело в том, что при строительстве нового бульвара планировался снос старых зда­ний, но один из гамбуржцев не хотел продавать дом в надежде, что вла­сти выкупят его по цене в десять раз большей. В итоге строение оста­лось стоять на прежнем месте «как памятник уважения к правам част­ным» (с. 263), а прямизной бульвара пришлось пожертвовать.

Немецкой упорядоченностью маркировано и политическое устрой­ство Гамбурга, которое может быть истолковано в рамках идиллическо­го, бесконфликтного миропорядка:

…дела общественные идут в Гамбурге тихо, благочинно, к общему удо­вольствию. <…> Гамбург благоденствует под сим правлением, существую­щим несколько сот лет, составившимся на деле, а не на бумаге, и благоден­ствует особенно потому, что обитатели его суть немцы, народ рассудитель­ный, кроткий, довольный малым, совестный в исполнении своих обязанно­стей, безмолвно повинующийся законам (с. 269—270)

Мирный характер гамбургской жизни Греч иллюстрирует приме­ром из недавних для него политических событий — подъема в Европе протестных настроений в связи с французской революцией 1830 года. Ко­гда жители предместья Св. Георгия потребовали от сената уравнять их в правах «с обывателями старого города», городская власть отказала и вывела на улицы войска, которые сыграли, однако, лишь предупре­ди­тельную роль, после чего «прошел год в тишине и повиновении» и «се­нат сам предложил предместию прислать депутатов с представлени­ями о желаниях его обывателей, выслушал их и согласился на покор­ные просьбы» (с. 270). Таким образом, пространству Гамбурга (и, шире, Германии) в трактовке Греча свойственна социальная гармония между верхами и низами, благодаря «изящной гражданской добродетели», «чувству исполнения своих обязанностей» (Pflichtgefühl), что подразу­мевает следование установленному порядку, соблюдение закона: «Ни­где… нельзя найти таких исправных, трудолюбивых и совестных долж­ностных людей и вообще граждан, как в Германии. Взятки у них вещь не­слыханная. <…> Я слышал в Гамбурге единогласную хвалу бес­коры­стию, честности и беспристрастию тамошних судей и чиновников. То же можно сказать и о других землях германских…» (с. 271).

Следует заметить, что, если в образе ахронного Любека мотив упо­рядоченности дан в статике, то в рамках гамбургского пространства он представлен в динамике. Локус активно преобразуется и восстанавли­вается после вторжения начала неупорядоченности. Так, были заново посажены липовые аллеи, вырубленные маршалом Даву «во время оса­ды города» (с. 287). Также восстановлены золотые и серебряные запасы Гам­бургского банка, разграбленные Даву: «Французское Правительство уп­латило большую часть. Остальная дополнена впоследствии благора­зум­ным управлением» (с. 254). Эймбекский дом, построенный «в 1325 го­ду для продажи в нем знаменитого тогда Эймбекского пива», передан свя­зан­ным с деловой жизнью учреждениями: «разные конторы» («стра­хо­вая, таможенная и лотерейная»), «аукционная камера для публичной про­дажи недвижимых имуществ и кораблей, коммерческий суд и ко­миссариат» (с. 254). Планируется сооружение нового здания биржи, ко­то­рое, изначально размещенное в средневековой постройке, стало «тес­но, неудобно, неприятно» (с. 254), то есть перестало отвечать раци­о­наль­ному порядку современного торгового города.

В отличие от описания Любека, в репрезентации Гамбурга средне­вековые элементы изображены гораздо слабее — как количественно, так и качественно. В обобщенном виде упомянуты некие готического вида улицы, «кривые и тесные» с «высокими, узкими» домами (с. 253), а также «древняя ратуша, украшенная старинными статуями Императо­ров Римских» (с. 254).

Чаще представлена, как в вышеприведенных фрагментах с образом маршала Даву, относительно недавняя история Гамбурга, связанная с борьбой против Наполеона. Так, при описании кладбища названо «особое отделение», где «погребены воины Ганзеатического легиона, пад­шие в войне за свободу Германии» (с. 287). В шутливом тоне описа­на история погреба[14] гамбургского городского совета с хранящимися там «древними бочками… с рейнским и мозельским вином 1630 года»: «Французы домогались прибрать к рукам и устам это святилище (Heiligthum, как называют его здесь), но Гамбургцы уступили банк, а вина не выдали» (с. 254). Повествование травестируется за счет смеше­ния высокого образа святилища и прозаического образа винного под­вала, который, однако, оказывается значимее для гамбуржцев по срав­нению с сугубо утилитарным пространством банка. В этом фрагменте можно, однако, увидеть и отсылку к мотиву гамбургского глюттониче­ского изобилия, которое ценится больше золота и серебра. Неслучайно заканчивается история авторской ремаркой «Народ со вкусом!» (с. 254). Кроме того, профанизация христианской риторики в описании локуса происходит за счет введения языческого элемента: упоминается стоя­щая у входа в мнимую святыню «грубая статуя Бахуса» (с. 254).

Нередко мотивы упорядочивания и удобства гамбургского про­странства выходят за рамки «патриархальной» идиллии, наподобие любекской, и тесно связаны с рациональностью XIX века. Это проявля­ется и в подробном описании устройства особой «биржевой палаты», по­строенной в дополнение к старой бирже, чтобы смягчить неудобство малых размеров последней. В новом же локусе «купцы находят, за не­большую в год плату, все удобства для отправления дел своих. Главное удобство в том, что они в ней в ненастное и холодное время охранены от действия враждебных стихий» (с. 255). В образах биржи и биржевой палаты акцентирован мотив коммуникации, обмена актуальной дело­вой информацией.

Рациональным удобством и точностью маркированы «почтовые учреждения» Гамбурга: «Из Гамбурга ходят в Берлин… покойные ди­лижансы, совершая этот путь в 36 часов. Точность, с какою ходят эти дилижансы, достойна удивления и подражания» (с. 303).

Рационально организованы и различные общественные учрежде­ния города (пожарная служба, учреждения в пользу бедных, больницы, богадельни, детские приюты и даже нечто вроде детского сада), изоб­ражению которых Греч посвящает значительную часть «гамбургского» фрагмента текста. Они призваны внести порядок в мир неупорядочен­ного, выступающего в форме пожаров, бедности, пороков, преступле­ний и т. п. При изображении этих учреждений автор совмещает два мирообраза: нейтрально-фактографический, связанный с описанием рационального устройства заведений, и, по сути, сентименталистский, призванный подчеркнуть идиллический характер общественного уст­рой­ства Гамбурга. Первый, например, выражен в мотивах регламен­та­ции и классификации, когда каждый «проблемный» гражданин ста­но­вится объектом учета и дальнейшего распределения:

Весь город разделен… на пять частей, и каждая на двенадцать отделов. Попечители обязаны узнавать бедных… в порученном им отделе: каково состояние их здоровья, могут ли они работать, отчего впали в нищету и ка­ким образом можно было бы помочь им. Сверх того осведомляются они о нравственности и поведении убогого, о числе его детей и пр. Комитет, рас­смотрев донесение попечителей, определяет средства в пособие бедному: одному дает квартиру, другого отправляет в цех, для доставления ему ра­боты; больного препровождают в госпиталь, увечного в богадельню. Ле­нив­цев и негодяев отсылают в рабочий дом (с. 272—273)

В идиллических же тонах описан быт домов для вдов, устроенных благотворителем Гессе «в предместии Св. Георгия»: «…построены в два ряда двенадцать уютных домиков, состоящих из чистой комнаты, спальни, каморки, кухни, погреба и чулана. При каждом дворик и пра­чечная, садик и лужок. Сверх того, есть общий сад с аллеями, беседка­ми, дерновыми скамьями. <…> В каждом из маленьких домиков живет одна хорошего поведения вдова, на всей свободе, как в своей собствен­ности, и получает все нужное — не только на безбедное пропитание, но и на некоторые прихоти. Почтенные, опрятно одетые старушки схо­дятся в саду, вяжут чулки, толкуют о былых временах, о несбывшихся надеждах, и, благословляя друга человечества, за чашкою кофе ждут тихой смерти» (с. 274—275). Идиллично описание и ежегодного празд­ника, которое горожане устраивают для сирот «на обширном лугу»: «…сироты садятся за сытный лакомый обед и потом предаются играм детских лет» (с. 276). Для благотворительных заведений в целом харак­терны те же мотивы, что и для обычных идиллических локусов. Так, в образе больницы выделяются «чистота», «порядок в доме», «попечи­тельность надзирателей и врачей» (с. 275), «благоустройство» (с. 273).

При этом целью в описании благотворительных учреждений ак­центирован упорядочивающий, дисциплинирующий аспект. Старуш­ка, чтобы попасть во вдовий дом, должна быть «хорошего поведения». В за­ведениях для малолетних «главная цель — приучить детей к благо­нра­вию, опрятности, порядку, дружелюбно и повиновению…» (с. 278). Ло­кусы этих дисциплинирующих воздействий относятся к частям го­рода, «обитаемым бедными и рабочими людьми» (Там же) как потен­циаль­ные места неупорядоченности.

Следует отметить, что целерациональная дисциплина выходит за пределы идиллического, притом что сам немецкий порядок оценивает­ся Гречем положительно. Довольный отсутствием в Гамбурге черни, автор объясняет это жестким законом, «по которому всякой, кто подаст на улиц нищему милостыню, повинен… заплатить штрафу пять тале­ров…» (с. 267). Он смиряется с любовью немцев к порядку, когда его не пускают в сад, открытый для «гулянья» только по средам, в четверг же, по словам смотрителя, туда не попадает «хотя бы сам Король Датский» (с. 292). Тот же мотив закрытости характерен для Гамбурга в целом, за пропуск в который после девяти вечера берут плату, «а в полночь запи­рают ворота наглухо, и хотя б приехал сам президент Германского Со­юза, Граф Мюнх-Беллингсгаузен, ему пришлось бы ждать рассвета» (с. 296).

Как видим, гамбургское пространство структурно осложнено отно­сительно фактически гомогенного Любека. В образе Гамбурга соедине­но множество разнородных локусов, что демонстрирует следующее па­норамное описание: «Здесь видите вы и остатки Германской древности, и памятники великолепия времен новых, и следы грозных валов, и пре­красные гульбища мирных граждан, и движение многолюдного, шум­ного, пыльного города, и картину сельской природы и трудов земле­дельческих!» (с. 264).

Отметим, что среди прочего город назван «пыльным». Этот мотив пыли / грязи противоположен мотивы чистоты идиллии. Конечно, об­разы идиллического и рационального Гамбурга являются основными в гречевском тексте. Но в нем вскользь описан и другой, «пыльный» об­раз города. Причем вводится это описание через остранение стерео­типного образа[15] Эльбы: «Во всех географиях печатают, что вольный ганзейский город Гамбург лежит на берегу Эльбы; но вы можете про­жить в Гамбург несколько дней, недель и месяцев, побывать во многих людных частях его, осмотреть разные здания и любопытные места — и не видать Эльбы» (с. 260). «Парадная», восточная часть города, характе­ризующаяся локусами «гульбищ, зрелищ, хороших зданий, всенарод­ных монументов», к Эльбе никакого отношения не имеет в отличие от рабочей западной части, «где находятся пристани, пакгаузы, амбары, жилища кораблехозяев и тому подобные отделения большого торгово­го города…» (с. 260). Если восток маркирован привлекательностью, то запад — отсутствием красоты и периферийностью: «…застроена высо­кими, старинными, некрасивыми домами, лежащими на самом краю Эльбы» (с. 260). Даже демиприродные лиминальные локусы Эльбы не идилличны, а утилитарны: «По ту сторону реки лежать обширные ого­роды и сады, в которых разводят овощи и зелень для потребления го­рода» (с. 261). Утилитарно-рациональны также локусы каналов: одни, соединяя Эльбу с Альстером[16], снабжены «шлюзами для удержания напора эльбской воды при морском приливе»; другие «проходят вплоть у самых домов… и служат для подвоза товаров к амбарам, а в случае пожара дают возможность иметь везде достаточное количество воды» (с. 261—262).

В качестве маргинального в тексте также выступает периферийный локус «предместья Гамбургская гора», отличающегося, как эвфемисти­чески пишет Греч, «особенным характером» (с. 267). Дело в том, что, если гречевский Любек может быть отнесен к типу города-девы по то­поровской классификации (Топоров, 1987), то гетерогенный образ Гам­бурга имеет черты как города-девы (упорядоченное, мирное, привле­кательное пространство, где, заметим, один из ключевых сублокусов называется Jungfernstieg, или «Девичья Тропа» (с. 251) в переводе авто­ра), так и города-блудницы. Конечно, Греч не описывает подробно это неприличное, эксцентричное по отношению к идиллическому центру место, ограничившись упоминанием, что «там находятся игрища, трактиры и вольные дома для матросов гамбургского купеческого фло­та, которые, в ошумлении от даров Бахуса, и в наслаждениях, посвя­щенных другим божествам языческим, забывают горе, опасности и за­боты морской жизни» (с. 267—268). Как видим, Гамбурская гора марки­рована рядом негативных мотивов: язычество, пьянство, разврат. Кроме того, опосредованно через маргинальные образы матросов присутству­ет связь с хаотически-стихийным, опасным пространством моря. Не­сколь­ко фривольным является также образ торгующих крестьянок из другого гамбургского предместья, Фирландена: «они ходят в коротких юбках…» и среди них «есть истинные красавицы», одну из которых Греч называет «заморской куколкой» (с. 268). Эксцентричность этого об­раза, отличающегося от образа благонравных, вяжущих чулки не­мок-фи­листерш, автор объясняет исторической и пространственной чу­жестью фирланденок по отношению к немецкому миру: «Округ Фир­ланденский был в старину населен колонистами Голландскими, которые в течение времени забыли свой язык, но сохранили нацио­нальную одежду» (с. 268).

Заключение

Урбанистическая образность в тексте «Действительной поездки…» Греча может быть частично описана через ряд пространственных оппо­зиций Любека и Гамбурга соответственно: «гомогенный — гетероген­ный», «средневеково-ахронный — современный», «статичный — дина­мичный».

Кроме того, следует указать на встроенность гречевских городских образов в общую традиции репрезентации пространства Германии в русской литературе конца XVIII — первой половины XIX века. Это про­странство изображается в качестве идиллического как на макроуровне, так и на мезоуровне отдельных локусов, в том числе городских. Гречев­ские Любек и Гамбург демонстрируют аналогичный связанный с идил­лией и сентименталистским мирообразом мотивный ряд, к которому от­носятся мотивы упорядоченности, чистоты привлекательности, свет­лости, изобилия, наполненности жизнью. Они актуализированы в ти­пичном для городского пространства наборе локусов дома, улицы, са­да, аллеи, парка, гульбища. Подчеркнем особое значение в рамках идиллии четырех последних демиприродных локусов с ярко выражен­ной положительной коннотацией как переходных пространств между естественностью и цивилизацией. Идиллическим выступает и локус немецкого кладбища, при описании которого мортальная образность смягчена мотивами бессмертия и вегетативной витальности. Отметим в связи с этим повторяющиеся в пейзажных описаниях образы цветов (роз) и лип.

Но если локус Любека гомогенно идилличен, то пространство Гам­бур­га, помимо черт идиллического, также маркировано современной ав­тору рациональной упорядоченностью, противопоставленной хаосу. Ряд локусов имеет смешанные идиллически-рационалистические ха­рак­теристики (например, локусы богадельни, больницы, детского при­юта), часть — сугубо утилитарные свойства (биржа, пристань, ам­бар, канал). Более того, Греч противопоставляет чистую, туристиче­скую, привлекательную восточную часть города, связанную с образом реки Альстер, пыльной, рабочей, прозаической западной части, отно­ся­щей­ся к району Эльбы. Наконец, в рамках общегамбургского про­странства вы­делены тексты города-девы (доминирующий) и города-блудницы (периферийный, маргинальный).

В целом гречевские образы немецких городов в тексте «Действи­тельной поездки…» могут быть помещены в рамки идиллически-упо­рядоченного изображения германского пространства, характерного для русской литературы конца XVIII — первой половины XIX века, и пред­ставляют в основном сентименталистский и фактографический ми­рообразы Германии. В то же время писатель прибегает к приему ост­ранения стереотипных представлений о ней (например, в случаях локу­сов сада-кладбища или Эльбы), внося ярко выраженный индиви­ду­ально-авторский элемент в пространственные описания немецких земель.

Reference

  1. Chernyshev, V. I., ed., 1950—1965. BAS = Slovar' sovremennogo russkogo litera­turnogo yazyka : v 17 t. [BAS = Dictionary of the modern Russian literary language: in 17 volumes.]. Vol. 4. Moscow (in Russ.).

  2. Vlasova, E. V., 2005. Rechevaya agressiya v pechatnykh SMI (na materiale nemetsko- i russkoyazychnykh gazet 30-kh i 90-kh gg. KhKh veka) [Speech aggression in the print media (based on German and Russian-language newspapers of the 30s and 90s of the 20th century)]. Ph. D. Saratov State University named after N. G. Chernyshevsky (in Russ.).

  3. Vorontsova, T. А., 2006. Rechevaya agressiya: kommunikativno-diskursivnyi podkhod [Speech aggression: a communicative-discursive approach]. D. Litt. Chelyabinsk State University (in Russ.).

  4. GIKRYA, n. d. General'nyj internet-korpus russkogo yazyka [General Internet Cor­pus of the Russian Language]. Available at: https://int.webcorpora.ru/drake/ [Ac­cessed 10 February 2020] (in Russ.).

  5. Gulakova, I. I., 2004. Kommunikativnye strategii i taktiki rechevogo povedeniya v kon­fliktnoi situatsii obshcheniya [Communicative strategies and tactics of speech behavior in a conflict situation of communication]. Ph. D. Oryol State University (in Russ.).

  6. Davydova, T. А., 2003. Rechevoi akt upreka v angliiskom yazyke [The speech act of reproach in the English language]. PhD. Irkutsk State Linguistic University (in Russ.).

  7. Karaziya, N. А., 2004. Pragmalingvisticheskoe issledovanie akta upreka v kontekste sov­remennoi amerikanskoi rechevoi kul'tury [A pragmalinguistic study of the act of re­proach in the context of modern American speech culture]. Ph. D. Kamchatka State Pedagogical University (in Russ.).

  8. Lavrent'eva, E. А., 2006. Rechevye zhanry obvineniya i opravdaniya v dialogicheskom edinstve [Speech genres of accusation and excuse in dialogic unity]. Ph. D. Novosi­birsk State Pedagogical University (in Russ.).

  9. Maksimyuk, E. V., 2017. Psychoemotional content of the genre of reproach (gen­der aspect). Vestnik TGPU [Bulletin of Tomsk State Pedagogical University], 11 (188), pp. 18—24 (in Russ.).

  10. Evgenieva, A. P., ed., 1985—1988. MAS = Slovar` russkogo yazy`ka: v 4 t. [Diction­ary of Russian language: 4 volumes]. Vol. 1. Moscow (in Russ.).

  11. Naumenko, Ya. M., 2014. Influence of pragmatic factors on the linguistic embod­iment of the communicative intention of reproach in English-language dialogical discourse. In: I mezhdunarodnaya Internet-konferentsiya «Аktual'nye problemy gumanitar­nogo obrazovaniya» [The 1st International Internet Conference “Actual Problems of Humanitarian Education”]. Minsk. pp. 306—310 (in Russ.).

  12. NKRYA, n. d. Natsional'nyj korpus russkogo yazyka [Russian National Corpus]. Available at: http://www.ruscorpora.ru [Accessed 10 February 2020] (in Russ.).

  13. Petrushina, M. V. 2005. Modal'noe znachenie neodobreniya i ego rechevaya realizatsiya [The modal meaning of disapproval and its speech realization]. PhD. Moscow State Regional University (in Russ.).

  14. Rakhilina, E. V., 2010. Lingvistika konstruktsij [Construction Linguistics]. Moscow (in Russ.).

  15. Sedov, K. F., 2005. Aggression and manipulation in everyday communication. Yurislingvistika [Jurislingistics], 6, pp. 87—104 (in Russ.).

  16. Sorochenko, E. N., 2007. Methods of presenting the speech genre of reproach in the novel “Ordinary History” by I. A. Goncharov. Аl'manakh sovremennoj nauki i obra­zovaniya [Almanac of modern science and education], 3-2, pp. 198—200 (in Russ.).

  17. Fedorova, А. L., 2004. Rechevaya strategiya upreka: lingvokognitivnyi podkhod (na ma­teriale nemetskogo, angliiskogo i russkogo yazykov) [Speech strategy of reproach: the lin­guistic-cognitive approach (based on German, English and Russian languages)]. PhD. Bashkir State University (in Russ.).

  18. Chernetskii, А. R., 2015. Tactics of reproach in the pragmalinguistic aspect (based on the French language). Vestsі BDPU. [News of Berdyansk State Pedagogical Uni­versity], 1(3), pp. 68—72 (in Russ.).

  19. Shmurak, R. I., (in press) Clarifying the concept of reproach using corpus tools. Izvestiya RAN. Seriya literatury` i yazy`ka [The Bulletin of the Russian Academy of Sci­ences: Studies in Literature and Language], 79(3), pp. 24—48 (in Russ.).

  20. Shcherbinina, Y. V., 2004. Russkii yazyk: Rechevaya agressiya i puti ee preodoleniya [Russian language: Speech aggression and ways to overcome it]. Moscow (in Russ.).

  21. Goldberg, A., 1995. Constructions: A Construction Grammar Approach to Argument Structure. Chicago.

  22. Hanson, K. C., 1996. How Honorable! How Shameful! A Cultural Analysis of Matthew's Makarisms and Reproaches. Semeia, 68, pp. 83—114.

  23. Klein, D. B., 2001. A Plea to Economists Who Favour Liberty: Assist the Everyman. London.