Slovo.ru: Baltic accent

2012 Vol. 3 №4

Back to the list Download the article
ENG
Сохранить XML для: JATS (вып.)
RUS
Сохранить XML для: JATS (вып.)

Russian Language and the Common Space of Higher Education

Full text

Введение

Огромная значимость Германии для России нашла отражение во множестве текстов русской словесности, породивших в дальнейшем литературоведческую рефлексию, направленную на осмысление фе­номена немецкости в русской литературе и, шире, культуре как семио­тических системах. Одним из направлений анализа этого феномена выступили исследования, посвященные проблематике образов немцев и немецкого пространства в отечественной литературе. В качестве примеров подобного анализа можно назвать работы зарубежных (Müntjes, 1971; Boden, 1982; Энгель, 2007) и отечественных (Оболенская, 2000; Lebedeva, Yanushkevich, 2000; Asadowski, Lavrov, 2006; Морозова, 2008; Ильченко, Аксенова, 2016; Жданов, 2019) авторов. В свою очередь, частный вариант репрезентации пространства Германии в русской ли­тературе — образы немецких (и бывших немецкими) городов — также выступает объектом исследования (Ильченко, Пепеляева, 2015; Далкы­лыч, 2015; Жданов, 2017; Пауткин, 2017).

Несмотря на наличие этих и многих других работ по простран­ственности Германии в русской словесности, в данном исследователь­ском поле еще наблюдаются лакуны, во многом обусловленные объе­мом отечественного текстового материала, связанного с немецкостью. В частности, еще недостаточно изучен образ Германии в творчестве Н. И. Греча, автора не только эпистолярного романа «Путешествие в Германию», но и произведений в рамках путевой прозы. Одно из по­следних — травелог «Действительная поездка в Германию в 1835 году» (другой вариант названия «28 дней за границею, или Действительная поездка в Германию Николая Греча») выступает материалом нашего исследования.

Следует отметить, что хотя эти путевые письма и анализируются, например, в вышеуказанной работе Н. М. Ильченко и М. В. Аксеновой, данное произведение рассматривается ими наряду с иными гречевски­ми текстуальными источниками. Кроме того, в статье речь идет об об­разе Германии в целом, представляя последний лишь в общих чертах. В этом смысле наша работа может рассматриваться в качестве дополне­ния и углубления темы «германской» пространственности в текстах Греча и сосредоточена преимущественно на образах двух немецких го­родов в «Действительной поездке…», а именно Любека и Гамбурга. За рамки данного исследования выведен образ Берлина.

При этом наш анализ требует ряда предварительных замечаний, в рамках которых образы немецких урбанистических локусов рассмат­риваются как мезоуровень репрезентации немецкой пространственно­сти по отношению к макроуровню — образу Германии в целом.

Город является семиотически «богатым» объектом, выступающим значимым элементом пространственной структуры текста. В частности, согласно В. Г. Щукину, «образ города как целого тоже может послужить метафорой, например, в соответствии с древней традицией отождеств­ления города и мира, микро- и макрокосма», актуализируясь в тексте в качестве модели «“мандального”, идеально упорядоченного, гармо­нич­но­го мира», противопоставленного «хаосу, недостатку цивилизо­ван­но­сти по ту сторону городских стен» (Щукин, 2014, с. 16).

Отметив эти значимые для локуса города характеристики, выра­женные через оппозиции «внутренний — внешний» и «упорядочен­ный — хаотический», перейдем на макроуровень организации «гер­манского» пространства в тексте, который также может быть обозначен термином «мирообраз Германии» (Lebedeva, Yanushkevich, 2000). В по­следнем весьма значительное место занимает идиллический элемент (Жданов, 2019, с. 44). С одной стороны, он инспирирован сентимента­листским нарративом, в рамках которого стремящийся к созерцатель­ному наслаждению повествователь склонен выискивать идиллию обла­гороженной природы где только возможно. С другой — сама простран­ственная природа раздробленной на множество земель (до второй по­ловины позапрошлого века) Германии провоцирует замыкание взгляда путешественника-нарратора на закрытых упорядоченных и уютных локусах — всевозможных немецких городках, деревеньках и местечках: «…образ идиллической (или же туманно-романтической) Германии просуществует в русской культуре примерно до середины XIX, до того момента, как “мозаика” отдельных малозначимых в европейской поли­тике немецких земель начнет складываться в образ единой милита­ристской империи» (Жданов, 2019, с. 49). Соответственно, множество тек­стов русской словесности указанного периода транслируют идил­личе­скую упорядоченность в качестве основной характеристики (или мотива с литературоведческой точки зрения) германского простран­ства.

Таким образом, возникает целый ряд вложенных друг друга подоб­ных пространств, где немецкий город изоморфен Германии, выступая своего рода синекдохой германского мира. В свою очередь, урбанисти­ческие сублокусы (улицы, площади, дома, городского сада и т. п.) на пространственном микроуровне также транслируют сходное значение упорядоченности-идилличности. Исходя из этой предпосылки, рас­смотрим конкретные локальные варианты актуализации мотива упо­рядоченности в тексте «Действительной поездки…».

Любек как ахронная идиллия

Любек выступает в гречевских путевых письмах как центр упорядо­ченности, окруженный неупорядоченным, опасным или неудобным пространством. Так, «странствие» на пароходе по реке Трава из Траве­мюнде в Любек, хотя длится два часа, является, по мнению автора, «скучнее, затруднительнее и даже опаснее четырехсуточного плава­ния» по морю из Петербурга до границ Германии, поскольку «в Траве много отмелей и вбитых в реку свай, которых должно было рачительно избегать»[2] (с. 238). Но и сухопутный путь из Любека в Гамбург марки­рован мотивом неудобства:
Выехав из Любека, мы катились версты две по хорошему шоссе; но вдруг белый с красными полосками шлагбаум возвестил нам о вступлении нашем в Датские владения... Пошли толчки, пинки. Дорога в некоторых местах не вымощена, а выложена по средине крупным булыжником, кото­рый очень часто расступается под колесами и накренивает экипаж. Едучи же краем, того и смотри, что опрокинешься в канаву (с. 248)

При этом Любек — эксцентрический и лиминальный локус не толь­ко в том смысле, что находится на условной границе между морем и зем­лей, но и в силу своего геополитического значения. На момент на­писания травелога он был вольным германским городом, тогда как Голш­тиния принадлежала датчанам. Отсюда мотив противостояния дат­ского и немецкого (прусского) элементов, актуализированный в пространстве дороги: «Самые дурные дороги в северной Германии пролегают по датским владениям. …из Берлина едешь в Гамбург, чрез Пруссию и мекленбургские владения, по прекраснейшему шоссе, но с Бойценбурга начинается головоломная езда чрез Лауэнбургскую об­ласть, принадлежащую Дании, и продолжается до начала Гамбургской земли... Жители пограничных Датских областей боятся лишиться до­хода за провоз товаров чрез их местечки, когда Ганзейские города будут иметь между собою и Пруссиею легкое и удобное сообщение» (с. 249). В связи с этим раздробленность и суженность немецкого пространства противопоставляется русскому простору: «Странно нашему брату… ездить по этим чрезполосным владениям! Привыкши к нашему рус­скому раздолью, никак не можешь вместить в голову мысль, что… на этом конце аллеи царствует Фридрих VI, а на другой Господин бюр­гермейстер Абендрот» (с. 292). Заметим также, что, несмотря на фор­мальный датский статус, перед нами за пределами локуса ужасной до­роги предстает все та же идиллическая изобильная и визуально при­влекательная рустикальная Германия в ее голштинском варианте: «…любовались мы сельскими усадьбами по дороге. Опрятные домики, с светлыми окнами, окруженные садами, в которых цветут пышные ро­зы, казались нам не крестьянскими избами, а загородными домами за­житочных граждан» (с. 248). Кроме того, подчеркнем, что эксцентрич­ный локус Любека в гречевском тексте лишен эсхатологического эле­мента в отличие, например, от локуса Петербурга в русской литерату­ре. Как представляется, это связано с закрытостью и ахронностью лю­бекской идиллии. Петербургский текст в целом неидилличен, импер­ская столица — место, открытое как на Восток, воплощенный просто­рами России, так и на Запад — «окно в Европу». В этом смысле закры­тому, «анклавному» Любеку легче сопротивляться влиянию внешнего хаотического, энтропийного пространства.

В описании самого Любека идиллический элемент оказывается непосредственно связанным c историческим. Здесь не просто «город­ская архитектура хранит в себе живой образ старины» (Щукин, 2014, с. 15), но весь город представляет собой «хрономобиль», переносящий путешественника-наблюдателя в немецкое Средневековье с его готиче­ской застройкой: «Улицы узкие. Домы высокие с узорчатыми крышами. Все что-то старинное, дикое, готическое» (с. 238). Своей ахронностью Любек контрастирует с современностью XIX столетия, оставшейся за границами локуса. В связи с резкостью этого перехода в тексте актуали­зируются три характерных мотива, маркирующих ощущение нереаль­ности / инореальности созерцаемого. Во-первых, это мотив города-картины. Любек представляется русскому писателю как «картина пат­риархальной Германии во всей своей прелести» (с. 239). Горожане же кажутся сошедшими с полотен мастеров Северного Возрождения: «…здесь, в Любеке, между самым простым народом найдете лица, со­вершенно схожие с теми, которые за несколько сот лет писаны Голь­бейном и Кранахом» (с. 240). Сходные ощущения возникают у Греча при выходе из любекской соборной церкви, где он наблюдал картины[3], приписываемые Гансу Гемлингу[4]: «На лугу играли миловидные дети; торговцы и торговки проходили по улице; на площадке учился взвод солдат. Мне чудилось… что изображения, виденные мною в церкви, сняты не за триста или четыреста лет пред сим, а третьего дня, вчера, сегодня, с этих самых лиц, которые теперь мне встречаются» (с. 246).

Подобная ориентированность на восприятие реальности Германии как идиллического зрелища, то есть преломленной через эстетику изящного визуальности, часто встречается в сентименталистском нар­ративе[5] (например, в карамзинских «Письмах русского путешественни­ка»). В этом плане следует согласиться с мнением В. В. Мароши об «иде­альном ландшафте» в русском травелоге XIX века как «прежде всего “приятном месте” (“locus amoenus”)», вызывающем в путешественнике «специфическую эмоциональную и эстетическую рефлексию красоты» и обеспечивающем «комфортность его локального передвижения и обустройства» (Мароши, 2016, с. 38). Попав в такой локус, Греч предает­ся визуальной практике фланера, «бескорыстному созерцанию», осо­бому «интересу ко всему окружающему, который довлеет себе» (Ан­циферов, 2014, с. 333).

Во-вторых, перемещение в ахронный Любек актуализирует в тексте мотив «волшебного путешествия»[6]: «Я был перенесен, как бы действи­ем волшебного жезла, из нашего юного, великолепного, светлого Пе­тербурга[7] в средину старинной Ганзы, живой доныне своими нравами, обычаями и поверьями» (с. 238). В этом же фрагменте фиксируется противопоставление Любека и Петербурга на основании антропной, по сути, оппозиции «юность — старость».

В то же время эта старость Любека не означает дряхлость и мор­тальность. В циклическом мирке идиллии с его беспрерывной связью поколений историческое прошлое присутствует в настоящем, остается живым: «Предо мною возвышался ряд домов высоких, узких, островер­хих, с разнообразными вычурными украшениями и надписями о по­строении и возобновлении их в XV и XVI веке, но чистых, миловидных, уютных» (с. 239). Темпоральная синкретичность выражена также в со­седстве на улице разных поколений (детей, взрослых, стариков) и в описании «солдат ганзеатического легиона»: «…не те старинные кари­катуры, которыми славились имперские города во время оно. Выправка их… не наша молодецкая, но они бодры, поворотливы…» (с. 242).

В-третьих, ахронный Любек маркируется мотивом театральности: «Точно будто я вошел в Михайловский Театр, и поднялась завеса в немецком представлении!» (с. 238). Городская улица в этом смысле упо­добляется в пространном описании театральной сцене с множеством горожан-статистов:

Вот растворяется широкая дверь в нижнем жилье одного дома; выходит чистенькая, в белом чепчике, старушка, садится на скамейке подле ворот, под густою липою, вынимает из корзиночки чулок, и начинает вязать[8], по­сматривая на прохожих, а их было еще немного: школьник с книгами под мышкою, служанка с плетеною на руке корзинкою, водонос с полными ведрами. Но вот является знакомка: обе почтенные гражданки раскланива­ются; старушка приглашает новоприбывшую занять место подле нее; они садятся друг подле друга, и быстрые движения губ их, едва поспевающих за движением чулочных спичек, доказываюсь, что время у них не проходит по-пустому. Улица оживляется более и более: отпираются дома, лавки; изо всех ворот и дверей выходят служанки, и начинают чистить и обмывать мо­стовую (с. 239—240)

Перед нами развертывается, по сути, городская идиллия, где лю­бекцы уже не люди, а скорее наделенные типажными чертами персо­нажи, не индивиды, а часть синкретичного пространства. Кроме того, вид чистящих мостовую «опрятненьких, беленьких» «служаночек» вы­зывает у Греча сожаление, «что не берут отсюда на наши театры стати­сток для немых ролей» (с. 240).

Здесь в концентрированной форме предстает также мотив чистоты, связанный с мотивом привлекательности идиллического локуса. В дру­гом любекском эпизоде упомянуты улицы, «приятные на взгляд опрят­ностью» (с. 242), то есть субъекты сходны в этом плане с объектами, го­рожане — с городским пространством. Сравните также с мотивом по­чтенности, общим для образов старушек и локусов: «почтенные граж­данки» (с. 240), улицы и площади города, «почтенные своею непод­дельною стариною» (с. 240).

Итак, любекский текст Греча воспроизводит устойчивый ряд моти­вов, связанных с идиллическим локусом: чистота, уют, миловидность.

К ним же относится и мотив упорядоченности, временнóй (зацик­ленность жизни, ее неизменность) и пространственной (все находится на надлежащих местах). Так, описывая устройство любекского дома, автор упоминает «ургийный» локус Hausflur, «род сарая, или больших сеней», где «хозяин обыкновенно занимается своим ремеслом, произво­дятся многие домашние работы, лежать громоздкая вещи и т. п. Опрят­ность и порядок там удивительные» (с. 240). Демиприродность идил­лии дома выражается в наличии при нем «небольшого садика» (с. 240).

К идиллическому ряду может быть отнесен и мотив миниатюрно­сти немецкого пространства, выраженный через употребление прила­гательного «небольшой», а также существительных с уменьшительно-ласкательными суффиксами: «садик», «корзиночка», «служаночки».

Наконец, идиллия характеризуется бесконфликтностью, отсутстви­ем опасности. В Любеке «все двери стоят настежь», потому что «воров­ство» здесь «вещь почти вовсе неслыханная и… полиция совершенно ограждает мирных жителей» (с. 241—242). Кроме того, сглажены в про­странстве города и религиозные конфликты, что актуализировано в описании церкви Св. Марии: «Эта церковь… построена во время вла­дычества Католического Исповедания, но в ней нет следов того пури­танского фанатизма, с которым католические храмы превращены в протестантские в Женеве и Лозанне. Католические образа, изваяния, надписи сохранились в целости и тщательно поддерживаются. Изме­нена только форма престола, и вынесены исповедные… Таким образом, в здешних церквах уцелели многие достопамятности средних веков, истребленные в других странах протестантских» (с. 243).

Небольшие изменения средневекового порядка касаются также ло­куса погреба городского совета, «необходимой принадлежности всякой Германской ратуши»: здесь «хранилось, в течение столетий, заповедное вино и отпускалось только при больших случаях и для больных. В ны­нешние времена это просто погреб, как и всякой другой» (с. 242—243). В церкви Св. Марии модернизированы «астрономические часы, соору­женные в 1405 году неизвестным художником, исправленные потом по системе Коперника и в 1809 снабженные столетним календарем» (с. 243—244). Все остальное неизменно, что выражает образ движущихся фигур этих часов: каждый день в полдень «курфирсты бывшей Рим­ской Империи» продолжают кланяться императору (с. 244). Не пре­кращается танец мертвых на церковной картине, любопытной «осо­бенно потому, что дает точное понятие о костюмах средних веков» (с. 244). Погружая читателя в атмосферу «седой старины» Любека, Греч также пересказывает легенду, связанную с гербом города, участниками которой выступают волшебный олень с драгоценным ожерельем, Карл Великий и герцог Генрих Лев.

Гамбург как осовремененная идиллия

Если относительно небольшой старинный Любек изображен в «Действительной поездке…» ахронной идиллией, то в описании со­временного делового Гамбурга немецкая пространственная идиллич­ность неизбежно претерпевает изменения. Эта темпоральная оппози­ционность Любека и Гамбурга фиксируется самим автором: «Первый взгляд на Любек возбуждает в путешественнике воспоминания о по­чтенной старине, а картина Гамбурга, деятельного, шумного, обнов­ленного, радует настоящим» (с. 251).

Идиллией в прямом смысле можно назвать различные демипри­родные гамбургские пространства, в частности городские предместья, то есть периферийные локусы. Их, как и любекское пространство, ха­рактеризуют мотивы чистоты, света, покоя, семейности, привлекатель­ности и миниатюрности: «…пошли загородные домики, составляющие предместие Гамбурга… Из-за чистых окон, уставленных цветочными горшками, светятся огни. Перед домами тянутся рядом густые липы. Какое-то выражение тишины, спокойствия и довольства выглядывало из каждого окна» (с. 249); «Предместия Гамбурга состоят из непрерыв­ного ряда невысоких домов… необыкновенно опрятных и уютных. Из-за светлых стекол в окне видны товары или произведения жильца… У другого окна сидит хозяйка в чистом платье, в беленьком чепчике; во­круг нее играют миловидные, здоровые дети; на окне пышные розы; в клетке канарейки... Улицы хорошо вымощены, ежедневно выметены» (с. 267). При этом сам автор на эксплицитном уровне фиксирует сме­шение в своем сознании образов реального, наблюдаемого простран­ства и литературного пространства идиллии: «Прогуливаясь по пред­местью Святого Георгия, я воображал себя перенесенным в город, по­строенный на основании Геснеровых идиллий» (с. 267). Помимо выше­означенного предместья, в «Действительной поездке…» названо еще несколько знаковых идиллических локусов («гульбищ и окрестностей Гамбурга» (с. 284)): местность по внешнему Альстеру и около принад­лежащего на тот момент Дании города Альтоны, Ренвилев сад, Флотт­бек, Ниенштедтен, сад Баура в Докенгудене, деревни Эмсбюттель, Эп­пендорф, Бланкенезе. Причем деревни, за исключением последней, изображены как не рустикальный, а субурбальный ландшафт: «Не го­ворю, сельскими видами: здесь, как и в других ближайших окрестно­стях Гамбурга, преимуществуют загородные дома гамбургских патри­циев, банкиров, негоциантов; везде можно найти чистые и обильные земными благами гостиницы» (с. 284—285). Сюда «ежедневно» приез­жают «изо всех ворот города» «большие фуры, наполненные хорошо одетыми людьми»; «здесь можно нанять, за небольшую плату, очень хорошенький летний домик» (с. 285). Все эти локусы наделены ком­плиментарными характеристиками: «гульбища и окрестности» «пре­лестны и разнообразны»; «красивые сельские виды» (с. 262); «прекрас­ные виды, представляющиеся со всех сторон» (с. 284); «вид прелест­нейший» (с. 292); «прекрасные липовые аллеи, окружающие Гамбург» (с. 287); «отличнейшие гамбургские загородные дома и сады» (с. 289); «дома и парки», «один другого красивее и великолепнее» (с. 292); «пре­красный сад», «большой, великолепный дом с бельведером» (с. 293).

Вообще, локусы аллей, садов, парков доминируют в описании де­миприродного ландшафта Гамбурга. В них сосредоточены мотивы пользы, уюта, привлекательности. Так, липовые аллеи вокруг города «дают отрадную тень, очищают воздух, прельщают глаза» (с. 288). Па­норамное описание цепи садов и парков вдоль Эльбы можно в прин­ципе рассматривать как образчик сентименталистского мирообраза Германии: «…аллеи, рощи, поляны спускаются по крутому берегу, до воды. Сверху вид прелестнейший. Величавая Эльба катит струи свои между зелеными, цветущими берегами; сотни разных судов летят под распущенными парусами. Куксгавенский пароход, как истый Гамбург­ский гражданин, куря трубку, смеется их усилиям и оставляет их за со­бою» (с. 292). Отметим в этом фрагменте характерный для пронизан­ной антропностью идиллии синкретизм живой и неживой природы, когда пароход уподобляется горожанину.

Особый вариант идиллического демиприродного локуса представ­лен кладбищем, которое автор сначала принимает за «прекрасный сад» (с. 282). Оно упорядочено, «разгорожено на отделения, по приходам города» (с. 286), благоустроено: «Дорожки усыпаны песком. На многих памятниках висят свежие венки» (с. 287); есть специальные дома «для помещения в них мертвых тел до погребения» «для предупреждения ужасных случаев погребения мнимоумерших» (с. 286—287). В итоге мортальность кладбища оказывается существенно ослаблена. В соответ­ствии с темпоральным синкретизмом идиллии это пространство живой памяти, наполненное при этом множеством витально-вегетативных об­разов: «Кладбища усажены тенистыми аллеями, густыми кустами, по­крыты миллионами цветов» (с. 287). В целом локус маркирован моти­вами сакральности и привлекательности: «красота и святость места» (Там же).

Мотив бессмертия, инспирированного как христианскими пред­ставлениями, так и идеей бессмертия великого человека[9] в людской па­мяти, актуализированы автором в описании могилы Клопштока «под высокою густою липою» (Там же) на «сельском кладбище» в датском тогда Оттенсене под Альтоной. Так, Греч описывает надгробие жены немецкого поэта, приводя надпись, сочиненную последним: «…Saat, von Gott gesäet, am Tage der Garben zu reifen, т. е.: Семя, посеянное Богом, да созреет в день жатвы» (с. 291). Здесь мы имеем дело с вегетативной ме­тафорой, связанной с мотивом воскрешения. Кроме того, автор указы­вает, что на могиле Клопштока и его супруги висят «свежие цветочные венки» и «жители Гамбурга и Альтоны свято чтут память великого со­отечественника» (с. 291). С образом липы (как типичного для немецкого ландшафта дерева и в то же время дерева — спутника человека) также связана «прекрасная деревня Гарвстегуде» под Гамбургом, где жил и умер немецкий поэт Гагедорн. Его «любимое место отдохновения», со­гласно Гречу, «было под густою липою», которая после смерти Гаге­дорна «была раздроблена грозою» (с. 302). При этом автор остраняет и несколько снижает образы липы и немецкого поэта с помощью «преза­бавного анекдота» о близоруком Гагедорне, долгое время считавшем липу дубом и воспевшем дерево «под именем дуба в одной своей оде»; «Гагедорн очень горевал об этом промахе и во втором издании книги своей напечатал Linde, вместо Eiche» (с. 302).

Наряду с образом липы образ куста роз[10] служит контаминации ло­кусов дома и сада, а также города и сада: «пышные розы» цветут в садах крестьян (с. 248) и на окнах домов в гамбургском пригороде (с. 267). У многих прохожих «краснеется в петлице» «роза или гвоздика» (с. 268). Также «городской вал» Гамбурга покрыт «зеленью, деревьями и мил­лионами роз» (с. 264). В результате актуализируется образ зеленого го­рода-сада, тесно связанного с идиллией: «Я приехал ныне в Германию в самое цветущее время. Все сады, бульвары, окна, палисадники красова­лись пышными цветами» (с. 268).

Центром сосредоточения идиллического элемента внутри города является «прекрасное гульбище Jungfernstieg», характеризующееся та­кими мотивами, как привлекательность[11] (все смотрится «мило и при­влекательно» (с. 251); «картина несравненная» (с. 264); «благообразные» (с. 262) дома; «великолепные» (с. 251) здания; превращенный в «пре­краснейшее гульбище» (с. 262) городской вал; «прекрасный» (с. 264) мост), простор («широкий бульвар», «большие» дома (с. 262), «боль­шой» (с. 251) водоем), чистота («чистый» (с. 262) водоем), вегетативность («бульвар, усаженный густыми липами» (с. 262)), наполненность людь­ми / витальность («бульвар, кипящий народом» (с. 251); «Бульвар с утра до ночи покрыт народом. Одни прогуливаются, другие спешат по де­лам» (с. 264)).

Локус полной людьми улицы типичен для гречевского изображе­ния Гамбурга в целом. С одной стороны, наполненность людьми мож­но трактовать как маркер идиллии, с другой — это знак активного, дея­тельного пространства, отличного от ахронного Любека. Если образа последнего статичен, то Гамбург характеризует мотив беспрестанного дви­жения / кипения: «движение многолюдного, шумного» города (с. 264); «движение богатого торгового немецкого города, кипящего жиз­нию и деятельностью… Народ на улицах волнуется беспрерывно» (с. 253—254). Особенно ярко этот мотив проявляется в описании гам­бург­ской биржи, центра деловой активности: «Тысячи людей… боль­шая часть с сигарами[12] во рту… толпились на бирже и в окрестных улицах» (с. 255).

К маркерам идиллии может быть отнесен и мотив гамбургского изо­билия. Автор особо упоминает «сытный Гамбургский стол, извест­ный во всей Германии» (с. 250); «Более всего поразительно и приятно для приезжего в Гамбург — общее довольство. …на лице каждого Гамбургца написано: я сыт» (с. 266). При этом изобилие принимает по­рой степень чрезмерности, подается как чревоугодие, впрочем, не силь­но порицаемое автором: «Врачи… живут преимущественно при помо­щи Гамбургского обжорства. Тот не есть истинный сын древней Гам­монии, кто раза два в неделю не испортит себе желудка» (с. 289). Общее довольство города также выражается, по Гречу, в отсутствии «черни» и нищих, то есть маргиналов (с. 266), что выгодно отличает Гамбург от Парижа или Лондона. Кроме того, дешевизна товаров в Гамбурге соче­та­ется с высокой оплатой труда мастеровых: «В Гамбурге дешевы все вещи, все потребности жизни: дорога только работа рук че­ловеческих. <…> тамошние мастеровые живут припеваючи» (с. 267).

Вообще, «город как целое может выступать в словесно-художе­ст­венном произведении как парабола некоего комплекса свойств — например, национальной… добродетели…» (Щукин, 2014, с. 11—12). В этом смысле Гамбург воплощает немецкость в ее бюргерском вариан­те[13], связанном с любовью к порядку, умеренностью, трудолю­бием, вы­текающими из протестантского этоса. Как подчеркивает Греч, местный «простой народ деятелен, весел и вежлив» (с. 266). Немецкость находит выражение в ландшафте Jungfernstieg, описание которого автор остра­няет, упоминая, что новая часть гульбища «идет не прямо, но в послед­ней трети, по длине своей, сворачивает чувствительно влево. Эта кри­визна есть свидетельство Немецкой прямоты» (с. 263). Дело в том, что при строительстве нового бульвара планировался снос старых зда­ний, но один из гамбуржцев не хотел продавать дом в надежде, что вла­сти выкупят его по цене в десять раз большей. В итоге строение оста­лось стоять на прежнем месте «как памятник уважения к правам част­ным» (с. 263), а прямизной бульвара пришлось пожертвовать.

Немецкой упорядоченностью маркировано и политическое устрой­ство Гамбурга, которое может быть истолковано в рамках идиллическо­го, бесконфликтного миропорядка:

…дела общественные идут в Гамбурге тихо, благочинно, к общему удо­вольствию. <…> Гамбург благоденствует под сим правлением, существую­щим несколько сот лет, составившимся на деле, а не на бумаге, и благоден­ствует особенно потому, что обитатели его суть немцы, народ рассудитель­ный, кроткий, довольный малым, совестный в исполнении своих обязанно­стей, безмолвно повинующийся законам (с. 269—270)

Мирный характер гамбургской жизни Греч иллюстрирует приме­ром из недавних для него политических событий — подъема в Европе протестных настроений в связи с французской революцией 1830 года. Ко­гда жители предместья Св. Георгия потребовали от сената уравнять их в правах «с обывателями старого города», городская власть отказала и вывела на улицы войска, которые сыграли, однако, лишь предупре­ди­тельную роль, после чего «прошел год в тишине и повиновении» и «се­нат сам предложил предместию прислать депутатов с представлени­ями о желаниях его обывателей, выслушал их и согласился на покор­ные просьбы» (с. 270). Таким образом, пространству Гамбурга (и, шире, Германии) в трактовке Греча свойственна социальная гармония между верхами и низами, благодаря «изящной гражданской добродетели», «чувству исполнения своих обязанностей» (Pflichtgefühl), что подразу­мевает следование установленному порядку, соблюдение закона: «Ни­где… нельзя найти таких исправных, трудолюбивых и совестных долж­ностных людей и вообще граждан, как в Германии. Взятки у них вещь не­слыханная. <…> Я слышал в Гамбурге единогласную хвалу бес­коры­стию, честности и беспристрастию тамошних судей и чиновников. То же можно сказать и о других землях германских…» (с. 271).

Следует заметить, что, если в образе ахронного Любека мотив упо­рядоченности дан в статике, то в рамках гамбургского пространства он представлен в динамике. Локус активно преобразуется и восстанавли­вается после вторжения начала неупорядоченности. Так, были заново посажены липовые аллеи, вырубленные маршалом Даву «во время оса­ды города» (с. 287). Также восстановлены золотые и серебряные запасы Гам­бургского банка, разграбленные Даву: «Французское Правительство уп­латило большую часть. Остальная дополнена впоследствии благора­зум­ным управлением» (с. 254). Эймбекский дом, построенный «в 1325 го­ду для продажи в нем знаменитого тогда Эймбекского пива», передан свя­зан­ным с деловой жизнью учреждениями: «разные конторы» («стра­хо­вая, таможенная и лотерейная»), «аукционная камера для публичной про­дажи недвижимых имуществ и кораблей, коммерческий суд и ко­миссариат» (с. 254). Планируется сооружение нового здания биржи, ко­то­рое, изначально размещенное в средневековой постройке, стало «тес­но, неудобно, неприятно» (с. 254), то есть перестало отвечать раци­о­наль­ному порядку современного торгового города.

В отличие от описания Любека, в репрезентации Гамбурга средне­вековые элементы изображены гораздо слабее — как количественно, так и качественно. В обобщенном виде упомянуты некие готического вида улицы, «кривые и тесные» с «высокими, узкими» домами (с. 253), а также «древняя ратуша, украшенная старинными статуями Императо­ров Римских» (с. 254).

Чаще представлена, как в вышеприведенных фрагментах с образом маршала Даву, относительно недавняя история Гамбурга, связанная с борьбой против Наполеона. Так, при описании кладбища названо «особое отделение», где «погребены воины Ганзеатического легиона, пад­шие в войне за свободу Германии» (с. 287). В шутливом тоне описа­на история погреба[14] гамбургского городского совета с хранящимися там «древними бочками… с рейнским и мозельским вином 1630 года»: «Французы домогались прибрать к рукам и устам это святилище (Heiligthum, как называют его здесь), но Гамбургцы уступили банк, а вина не выдали» (с. 254). Повествование травестируется за счет смеше­ния высокого образа святилища и прозаического образа винного под­вала, который, однако, оказывается значимее для гамбуржцев по срав­нению с сугубо утилитарным пространством банка. В этом фрагменте можно, однако, увидеть и отсылку к мотиву гамбургского глюттониче­ского изобилия, которое ценится больше золота и серебра. Неслучайно заканчивается история авторской ремаркой «Народ со вкусом!» (с. 254). Кроме того, профанизация христианской риторики в описании локуса происходит за счет введения языческого элемента: упоминается стоя­щая у входа в мнимую святыню «грубая статуя Бахуса» (с. 254).

Нередко мотивы упорядочивания и удобства гамбургского про­странства выходят за рамки «патриархальной» идиллии, наподобие любекской, и тесно связаны с рациональностью XIX века. Это проявля­ется и в подробном описании устройства особой «биржевой палаты», по­строенной в дополнение к старой бирже, чтобы смягчить неудобство малых размеров последней. В новом же локусе «купцы находят, за не­большую в год плату, все удобства для отправления дел своих. Главное удобство в том, что они в ней в ненастное и холодное время охранены от действия враждебных стихий» (с. 255). В образах биржи и биржевой палаты акцентирован мотив коммуникации, обмена актуальной дело­вой информацией.

Рациональным удобством и точностью маркированы «почтовые учреждения» Гамбурга: «Из Гамбурга ходят в Берлин… покойные ди­лижансы, совершая этот путь в 36 часов. Точность, с какою ходят эти дилижансы, достойна удивления и подражания» (с. 303).

Рационально организованы и различные общественные учрежде­ния города (пожарная служба, учреждения в пользу бедных, больницы, богадельни, детские приюты и даже нечто вроде детского сада), изоб­ражению которых Греч посвящает значительную часть «гамбургского» фрагмента текста. Они призваны внести порядок в мир неупорядочен­ного, выступающего в форме пожаров, бедности, пороков, преступле­ний и т. п. При изображении этих учреждений автор совмещает два мирообраза: нейтрально-фактографический, связанный с описанием рационального устройства заведений, и, по сути, сентименталистский, призванный подчеркнуть идиллический характер общественного уст­рой­ства Гамбурга. Первый, например, выражен в мотивах регламен­та­ции и классификации, когда каждый «проблемный» гражданин ста­но­вится объектом учета и дальнейшего распределения:

Весь город разделен… на пять частей, и каждая на двенадцать отделов. Попечители обязаны узнавать бедных… в порученном им отделе: каково состояние их здоровья, могут ли они работать, отчего впали в нищету и ка­ким образом можно было бы помочь им. Сверх того осведомляются они о нравственности и поведении убогого, о числе его детей и пр. Комитет, рас­смотрев донесение попечителей, определяет средства в пособие бедному: одному дает квартиру, другого отправляет в цех, для доставления ему ра­боты; больного препровождают в госпиталь, увечного в богадельню. Ле­нив­цев и негодяев отсылают в рабочий дом (с. 272—273)

В идиллических же тонах описан быт домов для вдов, устроенных благотворителем Гессе «в предместии Св. Георгия»: «…построены в два ряда двенадцать уютных домиков, состоящих из чистой комнаты, спальни, каморки, кухни, погреба и чулана. При каждом дворик и пра­чечная, садик и лужок. Сверх того, есть общий сад с аллеями, беседка­ми, дерновыми скамьями. <…> В каждом из маленьких домиков живет одна хорошего поведения вдова, на всей свободе, как в своей собствен­ности, и получает все нужное — не только на безбедное пропитание, но и на некоторые прихоти. Почтенные, опрятно одетые старушки схо­дятся в саду, вяжут чулки, толкуют о былых временах, о несбывшихся надеждах, и, благословляя друга человечества, за чашкою кофе ждут тихой смерти» (с. 274—275). Идиллично описание и ежегодного празд­ника, которое горожане устраивают для сирот «на обширном лугу»: «…сироты садятся за сытный лакомый обед и потом предаются играм детских лет» (с. 276). Для благотворительных заведений в целом харак­терны те же мотивы, что и для обычных идиллических локусов. Так, в образе больницы выделяются «чистота», «порядок в доме», «попечи­тельность надзирателей и врачей» (с. 275), «благоустройство» (с. 273).

При этом целью в описании благотворительных учреждений ак­центирован упорядочивающий, дисциплинирующий аспект. Старуш­ка, чтобы попасть во вдовий дом, должна быть «хорошего поведения». В за­ведениях для малолетних «главная цель — приучить детей к благо­нра­вию, опрятности, порядку, дружелюбно и повиновению…» (с. 278). Ло­кусы этих дисциплинирующих воздействий относятся к частям го­рода, «обитаемым бедными и рабочими людьми» (Там же) как потен­циаль­ные места неупорядоченности.

Следует отметить, что целерациональная дисциплина выходит за пределы идиллического, притом что сам немецкий порядок оценивает­ся Гречем положительно. Довольный отсутствием в Гамбурге черни, автор объясняет это жестким законом, «по которому всякой, кто подаст на улиц нищему милостыню, повинен… заплатить штрафу пять тале­ров…» (с. 267). Он смиряется с любовью немцев к порядку, когда его не пускают в сад, открытый для «гулянья» только по средам, в четверг же, по словам смотрителя, туда не попадает «хотя бы сам Король Датский» (с. 292). Тот же мотив закрытости характерен для Гамбурга в целом, за пропуск в который после девяти вечера берут плату, «а в полночь запи­рают ворота наглухо, и хотя б приехал сам президент Германского Со­юза, Граф Мюнх-Беллингсгаузен, ему пришлось бы ждать рассвета» (с. 296).

Как видим, гамбургское пространство структурно осложнено отно­сительно фактически гомогенного Любека. В образе Гамбурга соедине­но множество разнородных локусов, что демонстрирует следующее па­норамное описание: «Здесь видите вы и остатки Германской древности, и памятники великолепия времен новых, и следы грозных валов, и пре­красные гульбища мирных граждан, и движение многолюдного, шум­ного, пыльного города, и картину сельской природы и трудов земле­дельческих!» (с. 264).

Отметим, что среди прочего город назван «пыльным». Этот мотив пыли / грязи противоположен мотивы чистоты идиллии. Конечно, об­разы идиллического и рационального Гамбурга являются основными в гречевском тексте. Но в нем вскользь описан и другой, «пыльный» об­раз города. Причем вводится это описание через остранение стерео­типного образа[15] Эльбы: «Во всех географиях печатают, что вольный ганзейский город Гамбург лежит на берегу Эльбы; но вы можете про­жить в Гамбург несколько дней, недель и месяцев, побывать во многих людных частях его, осмотреть разные здания и любопытные места — и не видать Эльбы» (с. 260). «Парадная», восточная часть города, характе­ризующаяся локусами «гульбищ, зрелищ, хороших зданий, всенарод­ных монументов», к Эльбе никакого отношения не имеет в отличие от рабочей западной части, «где находятся пристани, пакгаузы, амбары, жилища кораблехозяев и тому подобные отделения большого торгово­го города…» (с. 260). Если восток маркирован привлекательностью, то запад — отсутствием красоты и периферийностью: «…застроена высо­кими, старинными, некрасивыми домами, лежащими на самом краю Эльбы» (с. 260). Даже демиприродные лиминальные локусы Эльбы не идилличны, а утилитарны: «По ту сторону реки лежать обширные ого­роды и сады, в которых разводят овощи и зелень для потребления го­рода» (с. 261). Утилитарно-рациональны также локусы каналов: одни, соединяя Эльбу с Альстером[16], снабжены «шлюзами для удержания напора эльбской воды при морском приливе»; другие «проходят вплоть у самых домов… и служат для подвоза товаров к амбарам, а в случае пожара дают возможность иметь везде достаточное количество воды» (с. 261—262).

В качестве маргинального в тексте также выступает периферийный локус «предместья Гамбургская гора», отличающегося, как эвфемисти­чески пишет Греч, «особенным характером» (с. 267). Дело в том, что, если гречевский Любек может быть отнесен к типу города-девы по то­поровской классификации (Топоров, 1987), то гетерогенный образ Гам­бурга имеет черты как города-девы (упорядоченное, мирное, привле­кательное пространство, где, заметим, один из ключевых сублокусов называется Jungfernstieg, или «Девичья Тропа» (с. 251) в переводе авто­ра), так и города-блудницы. Конечно, Греч не описывает подробно это неприличное, эксцентричное по отношению к идиллическому центру место, ограничившись упоминанием, что «там находятся игрища, трактиры и вольные дома для матросов гамбургского купеческого фло­та, которые, в ошумлении от даров Бахуса, и в наслаждениях, посвя­щенных другим божествам языческим, забывают горе, опасности и за­боты морской жизни» (с. 267—268). Как видим, Гамбурская гора марки­рована рядом негативных мотивов: язычество, пьянство, разврат. Кроме того, опосредованно через маргинальные образы матросов присутству­ет связь с хаотически-стихийным, опасным пространством моря. Не­сколь­ко фривольным является также образ торгующих крестьянок из другого гамбургского предместья, Фирландена: «они ходят в коротких юбках…» и среди них «есть истинные красавицы», одну из которых Греч называет «заморской куколкой» (с. 268). Эксцентричность этого об­раза, отличающегося от образа благонравных, вяжущих чулки не­мок-фи­листерш, автор объясняет исторической и пространственной чу­жестью фирланденок по отношению к немецкому миру: «Округ Фир­ланденский был в старину населен колонистами Голландскими, которые в течение времени забыли свой язык, но сохранили нацио­нальную одежду» (с. 268).

Заключение

Урбанистическая образность в тексте «Действительной поездки…» Греча может быть частично описана через ряд пространственных оппо­зиций Любека и Гамбурга соответственно: «гомогенный — гетероген­ный», «средневеково-ахронный — современный», «статичный — дина­мичный».

Кроме того, следует указать на встроенность гречевских городских образов в общую традиции репрезентации пространства Германии в русской литературе конца XVIII — первой половины XIX века. Это про­странство изображается в качестве идиллического как на макроуровне, так и на мезоуровне отдельных локусов, в том числе городских. Гречев­ские Любек и Гамбург демонстрируют аналогичный связанный с идил­лией и сентименталистским мирообразом мотивный ряд, к которому от­носятся мотивы упорядоченности, чистоты привлекательности, свет­лости, изобилия, наполненности жизнью. Они актуализированы в ти­пичном для городского пространства наборе локусов дома, улицы, са­да, аллеи, парка, гульбища. Подчеркнем особое значение в рамках идиллии четырех последних демиприродных локусов с ярко выражен­ной положительной коннотацией как переходных пространств между естественностью и цивилизацией. Идиллическим выступает и локус немецкого кладбища, при описании которого мортальная образность смягчена мотивами бессмертия и вегетативной витальности. Отметим в связи с этим повторяющиеся в пейзажных описаниях образы цветов (роз) и лип.

Но если локус Любека гомогенно идилличен, то пространство Гам­бур­га, помимо черт идиллического, также маркировано современной ав­тору рациональной упорядоченностью, противопоставленной хаосу. Ряд локусов имеет смешанные идиллически-рационалистические ха­рак­теристики (например, локусы богадельни, больницы, детского при­юта), часть — сугубо утилитарные свойства (биржа, пристань, ам­бар, канал). Более того, Греч противопоставляет чистую, туристиче­скую, привлекательную восточную часть города, связанную с образом реки Альстер, пыльной, рабочей, прозаической западной части, отно­ся­щей­ся к району Эльбы. Наконец, в рамках общегамбургского про­странства вы­делены тексты города-девы (доминирующий) и города-блудницы (периферийный, маргинальный).

В целом гречевские образы немецких городов в тексте «Действи­тельной поездки…» могут быть помещены в рамки идиллически-упо­рядоченного изображения германского пространства, характерного для русской литературы конца XVIII — первой половины XIX века, и пред­ставляют в основном сентименталистский и фактографический ми­рообразы Германии. В то же время писатель прибегает к приему ост­ранения стереотипных представлений о ней (например, в случаях локу­сов сада-кладбища или Эльбы), внося ярко выраженный индиви­ду­ально-авторский элемент в пространственные описания немецких земель.