Предложена герменевтическая интерпретация попытки гётевского Фауста тол­ковать смысл евангельского слова λόγος, первых трех стихов Евангелия от Иоанна, а также первых трех стихов книги Бытия. Анализ герменевтических построений поз­воляет соотнести их, а также само явление генезиса с авторской моделью рекурсии с инверсивным переключением. Следующим шагом становится использование данной модели для трактовки и понимания прагматического момента как действующего начала смыслообразования и общения. Радикальное расширение прагматики выводит ее за пределы собственно семиотики и позволяет трактовать как буквально безгра­ничную сферу человеческих действий или даже шире — вселенской агентивности (agency). В этом своем качестве расширяющаяся сфера действенного смыслообразова­ния уже несводима более к практикам и аналитическим правилам работы с дискрет­ными знаками. Требуется их методологическое и терминологическое различение. Со­ответственно, изучение расширенного семиозиса становится делом складывающейся семиозики, а принципов и правил соединения дискретных знаков в законченные выска­зывания — уже привычных семиотик. Сходная потребность назрела в нынешней линг­вистике. Она заключается в том, чтобы различать расширенное использование языко­вых способностей для прагматически мотивированного общения или оязыковления (languaging), с одной стороны, и суженные традиционные схемы построения текстов и высказываний на основе нормативных словарей и формальных грамматик — с дру­гой. Статья содержит очерк основных подходов к изучению оязыковления и формиро­вания соответствующих научных традиций.

A hermeneutical interpretation of Goethe’s Faust’s attempt to interpret the meaning of the Gospel word λόγος, the first three verses of the Gospel of John, and the first three verses of the book of Genesis is proposed. The analysis of these hermeneutical constructions makes it possible to relate them—as well as the phenomenon of genesis itself—to the author’s model of recursion with inversive switching. The next step is to use this model to interpret and under¬stand the pragmatic moment as the active beginning of meaning-making and communication. The radical expansion of pragmatics extends it beyond the bounds of semiotics proper, enabling it to be conceived as a virtually boundless sphere of human action—or more broadly, of universal agency. In this capacity, the expanding sphere of effective meaning-making is no longer reducible to practices and analytical rules of working with discrete signs. This requires their methodological and terminological distinction. Accordingly, the study of extended semiosis becomes a matter of emerging semiosics, and the principles and rules of combining discrete signs into complete statements become familiar semiotics. A similar need has emerged in contemporary linguistics: the need to distinguish between the expanded use of linguistic capacities for pragmatically motivated communication or languaging and the more narrowly defined traditional models of text and utterance construction based on normative lexicons and formal grammars. The article contains a sketch of the main approaches to the study of verbalisation and the formation of the corresponding scientific traditions.

Рассмотрено явление прагматической обязательности. Это понятие иллюстрируется на материале русских дискурсивных маркеров (в частности, частиц вдруг и разве). Дано определение прагматической обязательности: отсутствие в тексте прагматически обязательного языкового выражения приводит к утрате связности или порождает ложную импликатуру. Проанализирована прагматическая обязательность дискурсивных маркеров. Обсуждается появление прагматически обязательных дискурсивных маркеров в переводе при отсутствии непосредственных стимулов в оригинальном тексте.
Отдельно охарактеризована прагматическая обязательность при употреблении собственных имен и при рассказывании анекдотов. На основе понятия «мысленное досье» сформулирован прагматический принцип употребления собственных имен, предполагающий наличие у адресата речи каких-то сведений о носителе имени. Описана прагматическая обязательность дескрипции при интродуктивном употреблении собственных имен, а также выявлен художественный эффект ее отсутствия при пер¬вом появлении имени персонажа в художественном тексте.
Проведено разграничение рассказывания анекдота и смежных речевых жанров — цитирования анекдота и напоминания анекдота. Обоснована необходимость метатекстового ввода при рассказывании анекдота, возможность «перетекания» напоминания анекдота в рассказывание анекдота. Приведены примеры рассказывания анекдота, замаскированного под напоминание анекдота, в письменных текстах, адресованных неопределенному кругу читателей.

This article examines the phenomenon of pragmatic obligatoriness. For illustrative purposes, it discusses Russian discourse markers—particularly the particles ‘vdrug’ and ‘razve’. An expression is considered pragmatically obligatory in a given communicative situation if its absence, where the situation calls for it, may lead to unintended implicatures. Pragmatically obligatory discourse markers may occasionally appear in translation even when no direct stimulus is present in the source text. Special attention is given to the use of proper names and the act of telling jokes. The article explores the pragmatic principle governing proper names through the concept of the mental dossier, arguing that the introduction of a name should be accompanied by a description of its referent. In fictional texts, violation of this principle may produce specific artistic effects. The article also differentiates between the telling of jokes and related speech genres. It argues that the introduction of a forthcoming canned joke into discourse is necessary, and it examines certain clichés commonly used to preface such jokes—clichés that are never employed to introduce spontaneous jokes.

Статья посвящена коннекторам — служебным словам, фраземам и конструкциям, основная функция которых состоит в выражении смысловых отношений между единицами дискурса. Цель статьи — рассмотреть отношение коннекторов к сфере прагматики, так как ранее коннекторы в этом аспекте не анализировались. Поскольку прагматика в лингвистических исследованиях имеет как минимум две трактовки, которые мы называем эпистемологической (прагматика как фоновые знания, задействованные при порождении и понимании дискурса) и семиотической (прагматика как информация об отношении говорящего к сообщаемому, заключенная в языковых выражениях), мы анализируем обе эти трактовки. Во вводном разделе 1 обосновывается преимущество относительно нового для российской лингвистики термина «коннектор» по сравнению с близкими ему терминами и демонстрируется формальное разнообразие коннекторов. Основной раздел 2 состоит из двух частей, в первой из которых (2.1) показано, что прагматика в ее эпистемологической трактовке выступает как фактор, уточняющий выражаемое коннектором смысловое отношение, а во второй (2.2) — наличие в языковом значении коннекторов прагматической информации в ее семиотической трактовке. В результате анализа сделан вывод о том, что, помимо своей основной функции выражать смысловые связи между единицами дискурса, многие коннекторы выполняют дополнительную функцию передачи прагматической информации об отношении говорящего к пропозициональному содержанию связываемых ими единиц.

The article is devoted to connectives, i. e., functional words and constructions whose primary function is to express semantic relations between units of discourse. It aims to explore the pragmatic dimension of connectives, which remains largely underappreciated in linguistic pragmatics to date. Given that the concept of pragmatics has at least two distinct interpretations in linguistic research—here termed the epistemological (pragmatics as shared knowledge activated in discourse production and comprehension) and the semiotic (pragmatics as information about the speaker’s attitude toward the utterance, conveyed through linguistic means)—both perspectives are addressed. The introductory section justifies the use of the term konnektor (the Russian equivalent of connective), a relatively recent addition to Russian linguistic terminology, arguing for its advantages over closely related terms. This section also demonstrates the formal diversity of connectives. Section 2, the main body of the article, consists of two parts. In the first (2.1), it is argued that pragmatics, in its epistemological interpretation, functions as a factor that specifies or refines the general semantic relation expressed by the connective. In the second part (2.2), the focus shifts to the semiotic interpretation, where we identify pragmatic components within the linguistic meaning of connectives. Based on the analysis of several representative cases, the article concludes that, in addition to their primary function of marking semantic relations within discourse, some connectives also perform a secondary function: conveying pragmatic information about the speaker’s attitude toward the propositional content of the connected units.

В исследовании, выполненном в русле когнитивной полимодальной прагматики, выявляются особенности распределения интерсубъективного позиционирования с жестами в устном диалоге на русском языке. Выдвигается гипотеза о том, что жесты с повторяющимися формальными свойствами (тип и направление движения, конфигурация ладони и пр.) демонстрируют некоторые закономерности в употреблении с выражениями, содержащими прагматические маркеры интерсубъективного позиционирования — согласия и несогласия, слияния точек зрения, указания на субъекта позиционирования, оппозиции мнений, прямой или косвенной эвиденциальности. Количественный и качественный анализ видеозаписей на русском языке, аннотированных с помощью программы ELAN, показал, что наиболее частотные жесты для интерсубъективности в целом — это жесты протягивания открытой ладони собеседнику, однако статистически значимая сопряженность типов жестов и (под)типов интерсубъективности обнаружена только для жестов указания при по-парном сопоставлении согласия и несогласия, а также для бинарных зеркальных жестов при сравнении слияния и оппозиции точек зрения. Жесты указания существенно чаще используются с согласием, а бинарные жесты — c противопоставлением точек зрения. Предложенный подход позволил выявить жесты с устойчивыми функциями позиционирования в устном диалоге (рекуррентные жесты). В когнитивном плане обнаружены некоторые особенности реализации воплощенной когниции в диалогическом общении. Подтверждается значимость физической ориентации говорящих относительно высказываемых точек зрения с помощью нескольких миметических схем, которым следуют жесты: демонстрации объекта, физического установления контакта с собеседником, локализации и размещения предметов в пространстве.

The study follows the tenets of cognitive multimodal pragmatics, focusing on some specific features of intersubjective positioning with gestures in Russian dialogic speech. It is hypothesized that gestures with recurring formal features (type and direction of movement, palm configuration, etc.) exhibit certain regularities when used with pragmatic markers of intersubjective positioning, such as agreement and disagreement, viewpoint blending, reference to the subject of positioning, opposition of viewpoints, and direct or indirect evidentiality. Quantitative and qualitative analyses of video recordings annotated with the help of ELAN software have revealed that offering gestures (open-palm, directed towards the interlocutor) are the most frequently used with all markers of intersubjectivity. However, statistically significant correlations between the gesture types and the (sub)types of intersubjectivity were found only for pointing gestures for agreement vs. disagreement, and for binary mirror gestures for merging viewpoints vs. opposing viewpoints. Namely, pointing gestures are significantly more often associated with agreement, while binary gestures are more commonly linked to the opposition of viewpoints. The approach enables the identification of gestures with regular positioning functions in dialogue (i. e., recurrent gestures). From a cognitive perspective, certain features of embodied cognition in dialogic communication have been identified. The findings confirm the significance of the bodily orientation of the speakers as related to the viewpoints they express. This is achieved through several mimetic schemas the gestures are based upon: demonstration of an object, establishing physical contact with the interlocutor, and localization or placement of objects in space.

Освещены особенности самопрезентации субъекта ретроспективной ментально-когнитивной деятельности, зафиксированные в текстах воспоминаний немецкоязыч­ных писателей XIX—XX веков. В качестве языкового материала также использованы тексты художественных произведений, представляющих собой функциональные вос­поминания рассказчика и главного героя повествования в одном лице. Новизна исследо­вания определяется лингвокогнитивным подходом к проблеме взаимодействия рефлек­сирующей личности писателя / героя с собственным прошлым Я в процессе рекон­струкции личного опыта. Предварительно констатирован факт онтологически обу­словленной неоднородности человеческого Эго как результата естественного процесса индивидуально-личностного развития. Приведена дефиниция понятия «ретроспек­тивный дискурс», релевантного в контексте осуществленного исследования и рефе­ренциально соотносящегося с мемуарно-автобиографической прозой. Рассмотрены виды автобиографического Я, упоминаемые в соответствующих литературоведче­ских источниках. Выявляются формы экспликации гетерогенности речевого субъекта в немецкоязычных автобиографических текстах, основной из которых служит се­мантическая оппозиция «Я настоящее — Я прошлое», или «субъект-реконструктор — субъект-реконструкт». В качестве очередных форм репрезентации субстанциаль­ной расщепленности структуры речевого субъекта интерпретированы факт вариа­тивности эвентуальной множественности субъекта-реконструкта и оппозиция «Я сознательное — Я бессознательное».

Освещены особенности самопрезентации субъекта ретроспективной ментально-когнитивной деятельности, зафиксированные в текстах воспоминаний немецкоязычных писателей XIX—XX веков. В качестве языкового материала также использованы тексты художественных произведений, представляющих собой функциональные вос-поминания рассказчика и главного героя повествования в одном лице. Новизна исследования определяется лингвокогнитивным подходом к проблеме взаимодействия рефлексирующей личности писателя / героя с собственным прошлым Я в процессе реконструкции личного опыта. Предварительно констатирован факт онтологически обусловленной неоднородности человеческого Эго как результата естественного процесса индивидуально-личностного развития. Приведена дефиниция понятия «ретроспективный дискурс», релевантного в контексте осуществленного исследования и референциально соотносящегося с мемуарно-автобиографической прозой. Рассмотрены виды автобиографического Я, упоминаемые в соответствующих литературоведческих источниках. Выявляются формы экспликации гетерогенности речевого субъекта в немецкоязычных автобиографических текстах, основной из которых служит семантическая оппозиция «Я настоящее — Я прошлое», или «субъект-реконструктор — субъект-реконструкт». В качестве очередных форм репрезентации субстанциаль¬ной расщепленности структуры речевого субъекта интерпретированы факт вариативности эвентуальной множественности субъекта-реконструкта и оппозиция «Я сознательное — Я бессознательное».

Проанализированы очередные результаты исследования прагмалингвистических и собственно языковых механизмов выражения имплицитной оценочности слов и выражений русского языка в их дискурсной реализации. Цель исследования — выявление особенностей прагматики наведенной в контексте оценочности для изначально внеоценочного событийного глагола «совершиться» в сопоставлении с рассмотренной ранее квазисинонимичной лексемой «свершиться». Использована авторская методика комплексного (контенсивного и квантитативного) корпусно-дискурсивного анализа. Источником языкового материала является современный отечественный медийный дискурс. Непосредственным материалом исследования послужили контексты, извлеченные из газетных корпусов Национального корпуса русского языка. На предварительном, эмпирическом уровне исследования по данным словарей обнаружено, что значения глаголов «совершиться» и «свершиться» различить невозможно, в то время как анализ большого массива корпусных данных показал существенные смысловые и стилистические расхождения между этими лексемами. Первая из них в основном обозначает стандартные, обыденные ситуации, вторая обнаруживает тяготение к обозначению ситуаций, имеющих какую-либо значимость для концептуализатора — духовную, социальную, психологическую, моральную и пр., причем как со знаком «плюс», так и со знаком «минус». Также установлено, что в аспекте «прагматики наведенной оценки», по данным квантитативного анализа, глагол «совершиться» реферирует к нейтраль¬но оцениваемому факту, событию или явлению, тогда как глагол «свершиться» явным образом тяготеет к позитивно-оценочному отношению говорящего к изображаемому. Сделан вывод, что апробированная в работе методика корпусно-дискурсивного анализа наведенной оценочности имеет значительный потенциал для исследовательской объективации достаточно тонких смысловых различий между близкими по значению словами, а также для фиксации интуитивно ощущаемой, но не фиксируемой словарями оценочности, которая имплицируется ближайшим или дальнейшим контекстным окружением анализируемого слова или выражения.

The paper discusses the latest results of the study of pragmalinguistic and proper linguistic mechanisms for expressing implicit evaluativeness of words and expressions of the Russian language in their discursive implementation. The purpose of the study is to identify the features of the pragmatics of the induced evaluativeness in the context of the initially non-evaluative event verb ‘sovershit’sya’ in comparison with the previously considered quasisynonymous lexeme ‘svershit’sya’. The author's methodology of complex (contentive and quantitative) corpus-discourse analysis is used. The source of language material is modern domestic media discourse. The direct material of the study is the contexts extracted from the newspaper corpora of the Russian National Corpus. At the preliminary, empirical level of the study, according to the dictionary data, it was found that the meanings of the verbs ‘sovershit’sya’ and ‘svershit’sya’ cannot be distinguished, while the analysis of a large block of corpus data showed significant semantic and stylistic discrepancies between these lexemes. The lexeme ‘sovershit’sya’ mainly denotes standard, everyday situations. The lexeme ‘svershit’sya’, in turn, tends to denote situations that have some significance for the conceptualizer — spiritual, social, psychological, moral, etc., both with a ‘plus’ and a ‘minus’ sign. It has also been established that in the aspect of “pragmatics of induced evaluation”, according to the data of quantitative analysis, the verb ‘sovershit’sya’ refers to a neutrally evaluated fact, event or phenomenon, while the verb ‘svershit’sya’ clearly tends to the positive-evaluative attitude of the speaker to the depicted. It is concluded that the method of corpus-discursive analysis of induced evaluativeness tested in the work has significant potential for research objectification of fairly subtle semantic differences between words close in meaning, as well as for recording intuitively felt, but not recorded by dictionaries, evaluativeness, which is implied by the immediate or further contextual environment of the analyzed word or expression.

Интенсивное развитие искусственного интеллекта и понимание биомолекуляр­ных процессов передачи генетической информации выявили необходимость рассмот­рения семиотической деятельности, не предполагающей наличия человеческого созна­ния или разума. В этой связи особый интерес представляет позднейшая концепция семиозиса Чарльза Пирса. В ней семиозис рассматривается как такая интерпретация, которая не требует внешнего по отношению к системе интерпретатора. Знак пони­мается как квази-разум, а семиотические процессы осуществляются посредством знаков, а точнее, слитыми в них квази-разумами: квази-говорящим и квази-интерпре­татором. Тем самым семиозис определяется как устойчивое персонализированное вза­имодействие структурных конституент знака (квази-разумов). Последние открытия в области молекулярной генетики и их применение в биосемиотике проливают свет на уникальный аспект интерпретации: она может происходить без внешнего интер­претатора благодаря феномену самоорганизации. Изучая коммуникационные и ин­формационные процессы на биомолекулярном уровне, мы можем переопределить праг­матику как операции, неразрывно связанные с саморегуляцией внутри системы и вза­имодействием с окружающей средой.

The development of artificial intelligence and the new understanding of biomolecular processes for transmitting genetic information have emphasized the necessity to consider semiotic activity, that may operate autonomously from human cognition. In this regard, Charles Peirce’s latest conception of semiosis is of particular interest. For Peirce, semiosis is an interpretation that doesn't necessitate an external interpreter. A sign is viewed as a quasi-mind, and semiotic processes are carried out by these signs, specifically through the quasi-minds that are embedded within them: a quasi-utterer and a quasi-interpreter. Semiosis can thus be viewed as an ongoing, personalized interaction of structural semiotic entities (quasi-minds). The latest findings in molecular genetics and their implications in biosemiotics shed light on a unique aspect of interpretation: it can occur without an external interpreter owing to its mechanism of self-organization. By studying communication and information processes at the biomolecular level, we can redefine pragmatics as operations intricately linked with systemic self-regulation and interaction with the environment.

Представлены результаты исследования семиотического потенциала почтовой марки как инструмента социальной коммуникации. Несмотря на то что почтовая марка изначально является утилитарным средством оплаты, она способна реализо­вать множество функций, а ее прагматика непосредственно связана с репрезентацией и транслированием культурных и идеологических смыслов, что превращает марку в важное средство формирования культурной идентичности. Коллекционные практики делают марки семиотическими артефактами, лишающимися утилитарного значе­ния и приобретающими новые культурные коннотации. Предложенный в статье ана­лиз серий почтовых марок, посвященных юбилеям А. C. Пушкина, иллюстрирует из­ме­нения в культурной символике с 1937 по 2024 год. Специфика юбилейных марок по­казывает, как меняется не только подход к изображению самого Пушкина, но и симво­ли­ческий контекст, в который они включаются: от наделения Пушкина чертами иде­аль­ного образца поэзии до формирования детализированных личных репрезентаций. Ди­намика «филателистического сюжета», выстраивающегося вокруг юбилеев А. С. Пуш­кина, показывает, что, будучи «сильным знаком», погруженным в структу­ру повседневных практик средством массового воздействия, почтовая марка является мощным социально-семиотическим ресурсом, оказывающим прямое влияние на фор­мирование, транслирование и репрезентацию культурных смыслов и ценностей. Ис­следование демонстрирует, что в современном обществе марки становятся не только атрибутами почтовой корреспонденции, но и элементами культурного нарратива, активно используемыми для формирования и передачи идеологических и эстетиче­ских посланий.

The article explores the semiotic potential of a postage stamp as a social communication tool. Despite the fact that a postage stamp is initially a utilitarian means of payment, it is capable of implementing many functions, and its pragmatics are directly related to the representation and transmission of cultural and ideological meanings, which makes the stamp an important means of forming cultural identity. Collectable practices make stamps semiotic artefacts that lose their utilitarian meaning and acquire new cultural connotations. The analysis of the series of postage stamps dedicated to the anniversaries of Alexander Pushkin, proposed in the article, illustrates the changes in cultural symbols during the period from 1937 to 2024. The specifics of the commemorative stamps show how not only the approach to depicting Pushkin himself is changing, but also the symbolic context in which they are included: from endowing Pushkin with the features of an ideal example of poetry to forming detailed personal representations. The dynamics of the ‘philatelic plot’ building around the anniversaries of Pushkin's work shows that, being a ‘strong sign’ immersed in the structure of everyday practices as a means of mass influence, the postage stamp is a powerful socio-semiotic resource that has a direct impact on the formation, transmission and representation of cultural meanings and values. The study demonstrates that in modern society, stamps are becoming not only attributes of postal correspondence, but also elements of a cultural narrative that are actively used to form and convey ideological and aesthetic messages.