Рассмотрена динамика семантического поля слова «атлет» (и его производных) в русском языке XVIII — начала XX века. Исследование опирается на теоретические концепции лингвистического портретирования и дискурс-анализа, что позволяет дать всестороннюю характеристику исследуемому явлению. Анализ текстов демон­стрирует трансформацию значения заимствованного слова: от обозначения древне­греческого борца (середина XVIII века, латинское или французское происхождение) к обозначениям людей, занимающихся физической культурой (конец XIX века). Показа­но, как менялись представления о мужчине и женщине-атлете (геркулеска, атлетка) и какие культурные стереотипы были связаны с этими образами. Продемонстрировано, что семантика всей группы слов с корнем -атлет- тесно связана с историческими и социальными процессами, отражая изменения в ценностных предпочтениях и ориен­тациях общества. Проанализированы причины расширения семантического поля, пре­вращения слова «атлет» в многозначное, употребляемое в различных контекстах; выявлены различия культурных стереотипов, связывающих маскулинитив «атлет» и феминитив «атлетка» с оценками о физической силе; показана роль заимствований из французского и английского языков, обогативших русский язык новыми оттенками значения слова «атлет»; охарактеризована связь всей группы однокоренных слов с со­циальными и культурными изменениями в Европе и России XIX века.

This article delves into the dynamics of the semantic field surrounding the word ‘atlet’ (athlete) and its derivatives in the Russian language from the 18th to the early 20th centuries. Drawing upon theoretical frameworks of linguistic portraiture and discourse analysis, this study provides a comprehensive characterization of the phenomenon under investigation. Textual analysis reveals a transformation in the meaning of this loanword: evolving from denoting an ancient Greek ‘wrestler’ in the mid-18th century (with Latin or French origins) to signifying individuals engaged in physical culture by the late 19th century. Furthermore, the article explores the shifting perceptions of male and female athletes (‘gerkuleska’, ‘atletka’ — ' female Hercules figure’, ‘female athlete’ respectively), and the associated cultural stereotypes surrounding these figures. The research demonstrates that the semantics of the entire word group stemming from the root —‘atlet‘ is intrinsically linked to historical and social processes, reflecting evolving societal values and orientations. The analysis investigates the reasons behind the semantic expansion of ’atlet’, its development into a polysemous word used across diverse contexts, and elucidates the distinctions in cultural stereotypes associated with the masculine ‘atlet’ and its feminine counterpart ‘atletka’ in relation to perceptions and evaluations of physical strength. It also highlights the role of borrowings from French and English in enriching the Russian language with nuanced shades of meaning for ‘atlet’, and characterizes the connection of this entire group of cognate words to broader social and cultural changes in 19th-century Europe and Russia.

Рассмотрены условия и механизмы, ставящие смыслопорождения в зависимость от контекста на раннем этапе сложения литературной традиции. На примере пере­вода заголовка программного стихотворения Коста Хетагурова «Ныстуан», откры­вающего его сборник «Ирон фæндыр» («Осетинская лира»), удается показать принци­пиальные различия между семантикой этого слова в этнографическую эпоху и его со­временной интерпретацией. Далее, следуя указанию Ф. И. Буслаева о том, что на сво­ем начальном этапе литература принимает на себя не светские, а духовные обяза­тельства перед обществом, автор демонстрирует, что заголовок стихотворения фактически оказывается смысловым интенсификатором, необходимым для усиления повелительного наклонения в открывающей стихотворение глагольной фразе «Ныббар мын!» («Прости (мне)!»). Тем самым слово в заголовке не только десемантизируется, но и утрачивает свои именные признаки, обретая глагольные свойства. Как следствие, размывается и граница между словами, которая должна быть между просодически обособленными заголовком и началом стихотворения. Одновременно «Ныстуан» об­ретает и особую эмоциональность, что ставит его в один ряд с глагольными и меж­дометными заголовками, столь характерными для поэзии Коста Хетагурова. Подоб­ная «размытость» обусловлена необходимостью приведения к общему знаменателю сложных христианских богословских понятий (в данном случае — жертвенности) и идеологем осетинской духовной традиции, обнаруживающих себя в молитвословиях и обрядовой традиции в целом. Сделан вывод, что в плане семантики Коста Хетагуров фактически исходит из этимологических значений слова «ныстуан», трактуя его в качестве осетинского аналога историко-богословского термина «канон» — как некоего «(божественного) установления, правила». Сам переход от фольклора к литературе предлагается рассматривать в рамках предложенного Ю. М. Лотманом разграничения «эстетики тождества» и «эстетики противопоставления».

The article examines the conditions and mechanisms leading at an early stage of the formation of a literary tradition to the dependence of the innovative meaning of the word and its context. The translation of the title of Kosta Khetagurov‘s program verse “Nystwan”, which opens his poetic collection “Iron fændyr” (“Ossetian Lyre”), shows the fundamental differences between the semantics of this word in the ethnographic era and its modern interpretation. Further on, following Buslaev‘s fundamental idea that at its initial stage literature assumes not only secular, but also spiritual social obligations, it is possible to show that the title of the poem turns out to be a semantic intensifier, necessary to strengthen the imperative mood of the verb phrase “Nybbar myn!” (“Forgive (me)!”), which opens the verse. The word in the title is not only desemantized, but also loses its nominal features, at the same time acquiring verbal properties. As a result, the boundary, which should run between the title and the beginning of the poem, is blurred. At the same time, “Nystwan” acquires a special emotional strength, which puts it on a par with the verbal and interjective titles so characteristic of Kosta Khetagurov's poetry. This ‘blurring’ is due to the need to bring to a common denominator both Christian theological concepts, in this case, of a sacrifice, and also the ideology of the Ossetian spiritual tradition, which reveals itself in prayer and ritual tra­di­tion in general. It is also concluded that, in terms of semantics, Kosta Khetagurov, pro­ceeds from the etymological meanings of the word ‘nystwan’, interpreting it as an Ossetian ana­logue of the historical and theological term ‘church tradition’, as a kind of ‘divine institution, rule’. The transition from folklore to literature itself is considered within the framework of the distinction proposed by Yu. M. Lotman between the aesthetics of sameness and the aesthetics of contradiction.

Рассмотрена семантическая эволюция оценочных прилагательных «хороший» и «плохой» в раннесоветском языке. На материале партийных документов, агита­ци­он­ных лозунгов, писем во власть и литературных текстов 1920—1930-х годов показано, как слова «хороший» и «плохой» превращаются в универсальные маркеры, отражаю­щие соответствие новым общественным и политическим стандартам. В первом раз­деле проанализирована роль прилагательного «хороший» как универсального ритори­че­ского инструмента, используемого для создания оптимистического образа социалис­ти­ческой реальности. Это слово постепенно утрачивает субъективную оценочную окраску, превращаясь в стандартный идеологический штамп, символизирующий по­зи­тивность и соответствие социалистическим нормам. Во втором разделе рас­смот­рено переосмысление понятия «хороший человек» и возникновение оппозиции между «хорошим человеком» и «хорошим коммунистом», где первый выступает носителем личных добродетелей, а второй — воплощением социалистических идеалов. Понятие «настоящий человек» рассматривается как компромисс между этими категориями. Третий раздел посвящен метафорическим концептам прочности, стойкости и на­деж­ности, которые приобретают статус центральных для описания советского че­ло­века и социальных структур. Эти характеристики, формирующиеся на основе тех­нических метафор, отражают индустриальный и коллективистский дух эпохи. Ис­пользуемая методология подразумевает дискурсивный анализ и сопоставление семан­ти­ческого наполнения понятий «хороший», «плохой», «настоящий», позволяю­щее выявить, как язык, формируя нормативные представления, становится актив­ным инструментом идеологического воздействия, закрепляя социалистические цен­нос­ти через семантические трансформации повседневной лексики.

The article is devoted to the semantic evolution of the evaluative adjectives ‘horoshii’ and ‘plohoi’ (‘good’ and ‘bad’) in the early Soviet language. Through the use of party documents, propaganda slogans, letters to the government and literary texts of the 1920—1930s, the article reveals how these words turned into universal markers reflecting conformity to new social and political standards. The first part of the article analyzes the role of the adjective ‘good’ as a universal rhetorical tool used to create an optimistic image of socialist reality. This word gradually loses its subjective evaluative value, turning into a standard ideological stamp symbolizing positivity and conformity to socialist norms. The second section discusses the reinterpretation of the concept of a good person and the emergence of the opposition between a good person and a good communist, where the former remains the bearer of personal virtues and the latter — the embodiment of socialist ideals. The concept of a true person is seen as a compromise between these categories. The third section is devoted to the metaphorical concepts of strength, resilience, and reliability, which become central to the description of Soviet man and social structures. These characteristics, formed on the basis of technical metaphors, reflect the industrial and collectivist spirit of the era. The methodology includes discourse analysis and semantic research, which make it possible to examine how language, in shaping normative concepts, becomes a crucial instrument of ideological influence by consolidating socialist values through the semantic transformation of everyday language.

Предпринята попытка реконструкции генезиса концепта «новый советский чело­век» в русле коммунистической идеологии. Междисциплинарная исследовательская оптика позволяет анализировать развитие концепта «советский человек» на границе между лингвистикой и историей сквозь призму художественного текста братьев А. Н. и Б. Н. Стругацких. В результате художественный текст рассмотрен здесь как семиотическая модель коммуникации, в которой отправитель текста и его адресат связаны между собой языком повествования в качестве объектов исторического анали­за. Тема «нового человека» составляет историософское ядро творчества братьев Стругацких. Уже в ранних произведениях братья Стругацкие сформулировали маги­стральные характеристики концепта «советского человека» как человека труда (дела), человека долга (жертвы) и человека науки (просвещения). Этот концепт претерпел в творчестве Стругацких существенную трансформацию. Анализ семиосферы романа «Град обреченный» (1975) показывает, что Стругацким удалось через знаковую систе­му образов проследить генезис концепта «советского человека», от революционера-разрушителя 1920-х годов к строителю-созидателю 1930-х; от человека-исполнителя («винтика государственной машины») 1940—1950-х годов до человека «развитого со­циализма» 1960—1970-х. Это, в свою очередь, позволяет обозначить как дефициты концепта «нового советского человека» (в первую очередь, его зависимость от идеоло­гии), так и его вневременную витальность и привлекательность

The article attempts to reconstruct the genesis of the concept of the ‘new Soviet man’ within the framework of communist ideology. An interdisciplinary research perspective enables an analysis of the development of the concept of the ‘Soviet man’ at the intersection of linguistics and history, viewed through the lens of the literary texts by Arkady and Boris Strugatsky. As a result, the literary text is examined as a semiotic model of communication, in which the sender and the recipient of the text are linked through the narrative language and regarded as objects of historical analysis. The theme of the ‘new man’ constitutes the historiosophical core of the Strugatsky brothers’ oeuvre. Already in their early works, Arkady and Boris Strugatsky formulated the principal characteristics of the concept of the ‘Soviet man’ as a person of labour (action), a person of duty (sacrifice), and a person of science (enlightenment). This concept undergoes a significant transformation over the course of their literary work. The analysis of the semiosphere of the novel ”The Doomed City” (“Grad obrechennyi”, 1975) demonstrates that the Strugatskys succeeded in tracing the genesis of the ‘Soviet man’ through a symbolic system of images: from the revolutionary-destroyer of the 1920s, to the builder-creator of the 1930s; from the obedient executor—a cog in the state machine—of the 1940s and 1950s, to the individual of ‘developed socialism’ in the 1960s—1970s. This, in turn, allows for the identification of both the internal limitations of the ‘new Soviet man’ concept—above all, its dependence on ideology—and its transhistorical vitality and enduring appeal.

На материале лирики Аннетте Дросте-Хюльсхофф и Эдуарда Мёрике изучен вы­сокий бидермейер в его сближении с жанром идиллии. Бидермейер, который считали эпохой, направлением, стилем, в его разновидности «высокий бидермейер» на старте можно трактовать и принципиально по-новому — как необычный виток в судьбе жан­ра идиллии и идиллического модуса. Цель статьи состоит в изучении идиллии как одного из истоков высокого бидермейера. Эта проблема ставится впервые. Методы исследования — структурно-описательный и историко-типологический. Явление бидермейера разнолико, и описываемый характер присущ только высокому бидермейе­ру. В каноническом жанре немецкой идиллии, который распространил свое влияние и на другие жанры, в том числе прозаические, писатели увидели ряд возможностей би­дер­мейера. Начав по-своему раз­вивать идиллию, они уводят созданную ими разновид­ность жанра из романтического русла. Один из истоков высокого бидермейера — это, по всей вероятности, активное поведение канонического жанра идиллии, его инерция, разрастание, диффузия с други­ми жанрами и облучающее влияние на лирические, эпи­ческие и драматические жанры.

The article examines high Biedermeier in its rapprochement with the idyll genre based on the poetry of Annette Droste-Hülshoff and Eduard Mörike. The idyll is very influential and active in both poets. Biedermeier, which was considered an era, a trend, a style, in its variety, ‘high Biedermeier’ at the start can be interpreted in a fundamentally new way — as an unusual turn in the fate of the idyll genre and the idyllic mode. The purpose of the article is to study the idyll as one of the sources of high Biedermeier. This problem is posed for the first time. The research methods are structural-descriptive and historical-typological. The phe­no­menon of Biedermeier is diverse, and the described character is inherent only to high Bie­der­meier. In the canonical genre of the German idyll, which spread its influence to other genres, including prose, writers saw a number of possibilities of the Biedermeier. Having begun to develop the idyll in their own way, they led the variety of the genre they created away from the romantic channel. One of the sources of the high Biedermeier is, in all likelihood, the active behaviour of the canonical genre of the idyll, its inertia, expansion, diffusion with other genres and radiating influence on the lyrical, epic and dramatic genres.